Первые два часа она была занята настолько, что не ощущала неудобства от неподвижного сидения в кресле пилота: контроль курса, пролет промежуточных радиостанций на маршруте, пилотирование самолетом и чувство большой ответственности уже не за свою судьбу, а за благополучие всего полета и, следовательно, за благополучие пассажиров, удобно расположившихся в мягких креслах. Впрочем, они, вероятно, уже забыли, что в экипаже женщина. К исходу третьего часа заныла спина, и хотя была возможность встать и чуточку отдохнуть — командир экипажа рядом, слева, — Таня оставалась в кресле, ей хотелось другого. Вот если бы командир вышел, ну на минуту, на две и она действительно одна отвечала бы за управление самолетом! И Шамин, словно бы читая ее мысли, слегка кивнул ей, неторопливо встал и с равнодушным видом вышел. Она услыхала, как хлопнула дверца кабины. Таня постаралась ничем не выдать своего волнения. За ней, надо думать, наблюдают еще штурман и радист. Они сзади на своих местах. Усталость исчезла. Горизонт — приборы. Приборы и горизонт. Таня внимательно следила за ними. По-иному уже прислушивалась к работе моторов. Тяжелая машина по-прежнему, слегка вздрагивая в нагретом воздухе, устойчиво продолжала полет. Таня была вся во власти огромной ответственности, и за это была благодарна командиру, который не спешил возвращаться. Мощный восходящий поток воздуха резко подбросил самолет, затем еще рывок вниз. Таня вздрогнула, но мгновенно выровняла машину, и крылья опять стали неподвижны. Эти броски, знала она, встревожили пассажиров, и многие, наверно, испуганно вглядывались в окна.
Она ждала, вот-вот придет командир и поторопится взять управление в свои руки, но Шамина не было. Опять началась «болтанка». Таня вспомнила описание трассы: на этом участке, как правило, почти всегда так. Граница теплого воздуха и холодного. Теплый — над полями, пашнями. Холодный — над лесом. Там, где они встречаются, возмущенный воздух достигает внушительной высоты. Значит, командир умышленно оставил ее одну именно здесь, на сложном отрезке пути. (Она не могла видеть, что Шамин тихонько открыл дверь в кабину и молча наблюдал за ее действиями.) Таня продолжала вести самолет прежним курсом, готовая в любую секунду к любым броскам, но и уже не было. Воздух спокоен, прозрачен, чист. Когда Шамин занял свое место, Таня уже была достаточно спокойна и даже не обернулась в его сторону. Волга под яркими лучами солнца поблескивала внизу серебристой сверкающей лентой. Командир взял управление. Усталость вернулась к Тане. Она чувствовала на себе короткие взгляды Шамина и его еле заметную улыбку. Она уважала Шамина: первый командир на новой работе, с кем придется летать, может быть, много месяцев. Появились облака: ровные, мелкие грядки, светлые, тихие. Десяток минут полета, и облачность оборвалась, как бы обрезанная гигантскими ножницами, перед городом, раскинувшимся на берегу широкой реки. Прикрытый прозрачной дымкой, он манил зеленью, площадями, сотнями домов, жизнью.
— Рассчитывайте на посадку сами!
Та же мимолетная улыбка на губах командира. Таня кивнула и, увлеченная управлением, ничего не видела больше, кроме посадочной полосы. Шамин помог отрегулировать обороты моторов на снижении. Когда колеса коснулись бетонной дорожки, Таня испытала счастье, как когда-то в аэроклубе, после первого самостоятельного полета. Усталые, но довольные пассажиры торопились к выходу. Шамин и Таня молча стояли у первых кресел. На них ни малейшего внимания. Шамин равнодушен. Таня взволнована и обижена: хотя бы одно слово, уж если не благодарности, то хотя бы «до свидания».
— Не понимаю этой бесчувственности.
— Привыкайте. Мы вызываем любопытство перед вылетом и в воздухе. После посадки нас нет. Разумеется, дело не в бесчувственности. Просто в такие минуты у пассажиров слишком много всяких забот, и все они торопятся на землю. Согласитесь, что такие перелеты для них не совсем обычное дело.
— Тем более. Мне кажется, дело не в заботах, а в воспитанности. Говорю же я спасибо, когда мне подают пальто или оказывают другие знаки внимания. Тридцать человек, и хотя бы один…
