Астахов пожал протянутую полковником руку и, все еще волнуясь, вышел из кабинета.
Что толкнуло Половинкина на грязное письмо? Астахов начал припоминать мелкие события, которым раньше не придавал значения: уход Половинкина из их комнаты, его грубые критические выражения по адресу летчиков, особенно после случая с Ягодниковым. Может быть, историю с гусем он воспринял как личное оскорбление? Зная скупость Половинкина во всем, что касалось денег (в комнате было заведено по очереди покупать сладости, фруктовый сок, печенье, что разнообразило питание; инженер в этом участия не принимал, но «откушать» не отказывался), друзья недвусмысленно намекали на это в кругу товарищей. Половинкин был неравнодушен к женщинам. Эта его слабость была известна даже полковнику Короткову. Ему в шутку говорили: «седина в голову, бес в ребро» или «старый ловелас», но он не реагировал на это болезненно, по крайней мере внешне. Не может же быть, чтобы шутки, пусть грубоватые, послужили поводом к клевете? Не любили Половинкина в коллективе, и об этом Николай знал, знали все, и сам Половинкин, но внешне отношения между ними до последнего времени оставались хорошими. В разговоре с полковником Астахов не упоминал об этих подробностях, так как это звучало бы оправданием, да и натура его не позволила бы это сделать. Зачем? Пускай лучше люди скажут.
Разговор с полковником состоялся через два дня после его последней встречи с Полиной.
Астахов начал думать о Полине с обидой. Зачем она усложняет отношения? Почему нельзя проще смотреть на вещи? Сейчас он, по крайней мере, пришел к определенному решению: он пойдет к ней, успокоит, убедит, что незачем ждать отпуска, чтобы жить вместе. И никакие Половинкины не откроют рта с целью унизить, оскорбить. В конце концов он тоже виноват в том, что прибалтывали к правде в небольшом уединенном от мира поселке.
Астахов вошел в комнату без стука и, пораженный, остановился у порога: обстановка в комнате стала другой. Незнакомая женщина что-то готовила на плите. В детской кроватке спал ребенок.
— Простите… Где Полина?
— Вы Астахов?
— Да!
— Она уехала. Просила передать вам.
Женщина протянула конверт. Астахов сунул его в карман и вышел, забыв поблагодарить. В первую минуту он хотел разорвать конверт не читая, выбросить в снег, затоптать… А может быть, выехала временно по какому-нибудь случаю? Он хотел, чтобы было так (врачи часто забирали медсестер с собой в местные колхозы), но читать боялся. «Что ты мне еще приготовила? Чего ты хочешь в конце концов?» — подумал Астахов, вскрывая конверт.
«…Оставаться здесь не хочу ни одного дня, ни одного часа. Видеть тебя перед отъездом не могла: ты убедил бы меня ждать. Уезжаю, потому что слишком сильно люблю тебя. Пока мы оба здесь, покоя не будет. Ты это и сам понимал, только молчал. Даже если ты не захочешь меня больше видеть, я найду в себе силы начать жить сначала, тем более, я не одна. Его еще нет, но в нем будешь и ты. Может быть, поэтому мне хорошо сейчас. Я знаю твой город. Знаю, где живет Таня. С места напишу.
Люди, здоровые, сильные — авиационные техники, инженеры части, где служил Астахов, привыкли трудиться и меньше всего были склонны к жалобам на тяжелые арктические условия. Самолет должен быть всегда готов к вылету при любых обстоятельствах, при любой погоде, даже если для этого нужно было работать, устраняя неисправности при штормовом ветре, при холоде, когда дышать трудно, и не потому, что это приказ, а потому, что нужно. Простота в отношениях между летчиками и техниками помогала созданию деловой дружбы. Летчики с уважением относились к труду техников, в равной степени техники уважали труд и жизнь летчиков. Эти две центральные фигуры в боевой авиации как бы составляли то целое, что живет и дышит одним воздухом, одним стремлением, одной целью.
И только инженер Половинкин в дружной семье летчиков выглядел каким-то исключением, равнодушным ко всему чинушей, а не руководителем. Люди не выносили его грубости, постоянных придирок и его мрачного вида, будто «выпил и не закусил». Половинкин об этом отношении к нему окружающих знал. К тому же в поселке скоро всем стало известно о его письме в политотдел, в котором он обвинял не только летчиков, но и офицеров штаба, командира, по существу всю партийную организацию.
