Люди. Много их в памяти Астахова. Люди — это жизнь. Интересы отдельного человека — это интересы прежде всего всех. Никогда Николай не мыслил иначе, да и можно ли думать по-другому? Он знал людей, потому что вырос среди людей и жил с ними. Были грустные и веселые, стремительные, как порыв ветра, и тихие, спокойные, с «тугим фитилем». Знал он добрых, сентиментальных, впечатлительных и робких, знал и злых, вспыльчивых, плохо владеющих собой, и все они составляли одно целое, без которого немыслима жизнь: людей. Не о врагах он думает. Они были, их уничтожили. Есть и сейчас, скрытые, на первый взгляд незаметные. Он не думает о них, как о людях. С детства он хотел верить людям, всем без исключения, потому что верить хорошо и естественно. Какие условия заставляют человека быть плохим? Почему существуют причины, толкающие на подлость? Могут быть не очень грамотные, дурно воспитанные, грубоватые в отличие от других, но все это далеко от подлости. Он и сам понимает, что такие рассуждения наивны и что есть люди, в совершенстве овладевшие способностью приспосабливаться.
«Кем ты был в годы войны, что делал? Как удалось тебе так искусно прятать от людей то подленькое, что было у тебя всегда, всю жизнь? Да и знаешь ли ты, что такое война? Не прятался ли за широкие спины живых и мертвых, отстоявших Родину?»
Астахов давно прочитал исписанные страницы. Неторопливый, ровный, равнодушный почерк. Может быть, ошибка, шутка? Когда он понял, что пауза затянулась и что нужно что-то отвечать, он попробовал успокоиться, но не мог скрыть легкой дрожи в голосе:
— Я признателен вам за то, что вы дали мне почитать этот «труд». Спрашивайте, я буду отвечать, если смогу.
Полковник Коротков наблюдал за Астаховым, давая ему время привести в порядок свои чувства, потом сказал:
— Давайте по порядку. Здесь написано, что Ягодников систематически пьянствовал и что по существу на этой почве чуть не врезался в землю, и вы, его друзья, знали об этом.
— Были случаи, выпивал, но очень ограниченно и ни в коем случае не накануне полетов.
— Мы мало еще знаем друг друга, поэтому не обижайтесь на вопрос: вы, лично, любите выпивать?
Астахов почувствовал, что полковник все еще не знает, какого тона держаться ему в этом разговоре. В его вопросах была заметна нерешительность, неуверенность.
— Особого удовольствия не испытываю; но по традиции иногда выпиваем, фронтовые нормы, не больше.
Полковник улыбнулся, и эта улыбка показалась Астахову обидной.
— А как вам нравится вторая часть этого «труда», как вы его определили?
Астахов ожидал этого вопроса. По существу, он-то его и волновал, клевета насчет пьянства его не беспокоила: эта явно неумная информация открыто выдавала намерение автора. Доказать обратное не составит труда. Но Полина… Как объяснить, как сделать, чтобы не оставалось сомнений у полковника и коммунистов? Полковник прочитал вслух несколько строчек: «Связь с этой женщиной ставит офицера Астахова в один ряд с морально неустойчивыми…» и т. д.
Чего добивался инженер Половинкин? Или это выработанная годами потребность сеять зло в среде здоровых людей?
— Может быть, с юридической точки зрения это не будет звучать убедительно, тем более, что я не намерен распространяться на эту тему. Полина — моя жена. Ни о каком распутстве не может быть речи. Чтобы иметь право судить женщину, надо знать ее.
Очевидно, полковник Коротков не ожидал такого энергичного ответа. Ему казалось, что этот вопрос поставит Астахова в тупик. В какие-нибудь серьезные намерения Астахова по отношению к Полине он до сих пор не верил.
— Тогда почему вы не узаконите ваши отношения?
— Мне трудно ответить на этот вопрос. В этом виноват не я, и даже не она. По крайней мере, теперь я это знаю наверняка. — Астахов не помнил, чтобы когда-нибудь волновался до такой степени. — Не хотелось бы думать, что вы поверили этому злопыхательству, товарищ полковник.
— Я не сказал, что верю, но выяснить, поговорить должен. Все же есть какие-то факты, которые могут оказаться вскрытыми… Вы сами их подтверждаете. Пускай в письме десять процентов правды, и этого достаточно, чтобы говорить…
Астахов с упрямством ответил:
— Могут подтвердиться или не подтвердиться факты, но клевета, как вам известно, подтвердиться не может.
— Вы должны знать, Астахов, что не все люди одинаково мыслят.
Коротков встал из-за стола, за которым сидел, прошелся по кабинету и подошел к поднявшемуся со стула Астахову:
— Вы говорите — злопыхательство, клевета… может быть, и так. Но, Половинкин-то — коммунист. Правда, в прошлом он имел партийное взыскание за бытовую распущенность, но это было в прошлом. Взыскание снято, и последние годы он имеет прекрасные аттестации. Вы все часто его разыгрываете, не учитывая особенностей его характера.
— Товарищ полковник! Я прошу вынести обсуждение этого вопроса на партийное собрание.
Полковник помедлил с ответом, затем встал.
— Хорошо. Я передам это письмо вашему партийному бюро. Это будет против воли автора… Пожалуй, в этом его ошибка. Коммунистов не обманешь. Вы свободны, Астахов. До свидания.
