Когда нарты скрылись в сумраке, Астахов заскользил на лыжах. Местами попадались снежные выступы, как зубцы, тогда идти было труднее. Много их, зубцов, острых и твердых. Астахов свернул влево, чтобы обойти их, и тут же подумал, что, если идти влево, выйдешь к морю. Этого делать нельзя. Васи с оленями нет, одному опасно. Небо было не ярким, прикрытое морозной дымкой, но без облаков. Тихо, морозно, и только скользящие полозья лыж нарушали мертвую тишину. Ничего живого. Все живое скрыто от его глаз. Нет, вон там в стороне острая мордочка с черными круглыми глазами мелькнула и скрылась за снежным выступом. Ружье Астахов держал наготове, но оно не понадобилось.
Двигался Астахов медленно, стараясь запомнить малейшее изменение направления. Нельзя терять ориентировку в тундре. Ветра нет, а след плохо виден. Попробуй, определи направление, когда ни одного ориентира, ни одного темного пятна. Легко дышалось чистым воздухом и думалось легко. Какой простор! Астахов шел, всматриваясь в горизонт: там должны показаться дома поселка и дым. Пока их нет. Он двигался дальше и вдруг увидел дома. Они выплыли неожиданно, вдали, ясно очерченные, только почему-то гораздо правее того направления, в котором он ожидал их увидеть Может быть, это потому, что он сворачивал влево, а сейчас не определил точного направления? Значит скоро будет дома. Но до полной темноты еще не менее часа, и Астахову стало жаль расставаться с тундрой. Он остановился, снял рукавицы, освободился от лыж и присел на снежный выступ, закурил. Почему-то стали отчетливо видны массы кристалликов в потемневшем воздухе. Со стороны моря плыли низкие облака. Потеплело. Астахов взглянул туда, где были видны дома поселка, и удивился: домов уже нет, хотя темнее не стало, по крайней мере он не заметил этого. Он осмотрелся вокруг. Где же дома? Ничего. Только белая тундра. Чувство одиночества в этой ледяной пустыне пришло неожиданно и было тревожным. Астахов вновь стал на лыжи и теперь уже пошел вправо, туда, где были только что видны дома поселка.
Неожиданный порыв ветра ударил сначала в спину, и Астахов ускорил шаг, но вдруг снежный вихрь бросился в лицо. Николай наклонился вперед, рукавом прикрыл глаза. Дышать стало труднее. Он всматривался вперед в надежде увидеть знакомые очертания домов, но ничего не видел. Крутящаяся снежная стена встала перед ним. Ветер стонал, трепал полы кожаной шубы, больно бил в лицо. Идти против ветра становилось все труднее, но держаться нужно было только так: ветер, как ему казалось, дул со стороны поселка. Здравый смысл подсказывал ему переждать, забраться куда-нибудь в снежное укрытие, способное защитить от холодного ветра. Но где найдешь такое укрытие, и есть ли оно в этом ледяном аду! Каждый шаг давался с трудом, а ведь это только начало пурги. Ему рассказывали, что с таким ветром трудно бороться даже автомашине. Астахов начинал верить этому. Пурга может разыграться на несколько часов, может быть, суток… «Вася, Вася! Ох и попадет же ему от отца! Да и сам он, наверное, ругает сейчас себя, а может быть, и его, Астахова, что уговорил, убедил… Нет, ругает он только себя…» Надо сберечь силы. До поселка, по всему видать, недалеко; в крайнем случае будут искать, но трудно найти человека при этой свистопляске.
