Таня волнуется меньше других. Ее судьба решена. Вместе с Зиной они ждут своей очереди, чтобы выслушать напутственное слово секретаря райкома комсомола.
Секретарь райкома подвел их к дивану и сел рядом.
— Ну что же, дорогие мои, тяжелую службу выбрали вы себе. Но тем она и интересна. Мне остается только пожелать вам удачи.
— Мы не знаем, когда попадем в действующую и попадем ли, — сказала Таня, — сколько еще учиться надо, можем не успеть…
Таня заметила, что по лицу секретаря как бы прошла мрачная тень.
— Нет, дорогие, вы сами поймете, что соотношение сил и боевой техники пока не в нашу пользу. Враг силен… Ну, что же… — Он встал. — Несколько минут назад шестнадцатилетний комсомолец назвал меня бездушным чиновником только за то, что я отказался дать ему направление в военкомат. Я был прав, конечно. Но до чего же хороший парень! Родись он хоть на годик раньше — я бы рискнул. Теперь пошел по другим инстанциям. Или завтра опять будет здесь, или сбежит на фронт, пока не перехватят где-нибудь по пути… Я эту публику знаю.
Секретарь дружески и щедро улыбался. Таня почувствовала, что ее охватывает общее с ним чувство гордости за своих ребят, за молодежь, выросшую в обыкновенном советском городе.
— До свидания, Таня, до свидания, Зина, до встречи там, в действующей.
Поздно вечером вернулась Таня домой. В квартире было тихо, в комнате отца темно. Тане не хотелось спать. Она сняла туфли, села на диван, поджав под себя ноги, и задумалась: еще совсем недавно все было ясно — было счастье, была любовь, была твердая уверенность, что жизнь ее ровной, сверкающей дорожкой будет проходить по родной земле, среди хороших людей, и дорожка эта с каждой поступью, с каждым шагом приятней, желанней, и там, впереди, она шире, светлее, с ясной далью.
Война! Когда она услыхала это слово, ей стало страшно. Зачем это? Разве плохо людям жилось на земле? Неужели не нашлось силы предотвратить войну? Потом она ко многому прислушивалась, о многом думала… Страх прошел. Она как бы выпрямилась, окрепла и, слушая радиосводки, ощущала прилив нового, незнакомого ей раньше чувства, — ненависть. Это чувство крепло, росло, меняло всю ее жизнь, меняло ее самое и привело к единственному решению: раз война, значит нужно воевать. Она имеет на это православное право с другими, со всеми. Вспомнила Николая и уже не просто любовь испытывала при этом, а другое, что было подчинено все тому же чувству: защити Родину! Убей врага!.. Она долго всматривалась в задорное мальчишеское лицо на фотографии и думала: хоть бы увидеть его еще разочек, один только разочек…
Таня оглядывает комнату, всматривается в каждый предмет, знакомый с детства… Завтра этого она уже не увидит. Будет другое, совсем другое…
Прощание с отцом было тяжелым.
— Береги себя Танюша, — повторял отец слабым и тихим голосом. — Береги…
— Родной мой, — она гладила его жесткие, редкие волосы, — не беспокойся, все будет хорошо. — Таня старалась говорить уверенно, легко, как будто речь шла о поездке в отпуск, но она знала, что отец все видит, все понимает и тоже старается унять внутреннюю дрожь…
Красный огонек последнего вагона давно скрылся за поворотом, а на платформе все еще стоял старый человек и, опираясь на палку, смотрел вдаль, с трудом веря своему одиночеству.
…Поезд медленно подходил к большому городу. Раннее утро. Город, затянутый туманной пеленой, было трудно разглядеть. Не сразу Астахов понял, что это не туман. Да и откуда ему быть в такое утро, сухое, теплое, летнее! Это не туман, это дым! Вон там, справа, сквозь мглу еще блестит пламя. Пожар! Город бомбили!
— Идите, посмотрите на эту картину. Такого нам еще не приходилось видеть, будь они прокляты! — крикнул он товарищам.
Виктор и Степан, еще лежавшие на полках, подскочили к окну:
— Что наделали!.. — взволнованно проговорил Виктор, показывая на развалины многоэтажного дома.
Одна половина дома была совсем разрушена, превращена в груду щебня, другая — без крыши, в изломах стен, с пустыми впадинами окон — вся курилась синеватым дымом.
Пассажиры приникли к окнам.
— Кажется, школа, — проговорила какая-то женщина, — а может быть…
Она не договорила… Николай смотрел на разрушения, чувствуя, как глухая злоба жжет сердце. Что им нужно было в этом мирном городе? Неужели убийство ради, убийства? Может быть, и его город вот в таких же развалинах?
— Война… вот она, рядом… — глухо проговорил Куракин.
