К летчикам вернулось прежнее настроение, как будто ничего не произошло. Были рассказы о проведенных боях, вспоминали веселые случаи, говорили о других летчиках, но не о погибших.
Виктор и Николай быстро освоились с обстановкой. И только Степана не покидали мрачные мысли.
Раньше он думал, что страх, который растет в нем, — это чувство, притаившееся в каждом человеке. Но он с удивлением видел, что и Астахов, и маленький Корнеев, и многие другие по-прежнему шутят, радуются, мечтают о боях, о полетах.
Он убеждал себя, что они проще, примитивнее, чем он, что у них не такие тонкие нервы, как у него. Но это не утешало.
Астахов «прилип» к командиру. Ему все нравилось в Губине: твердая походка, скупая усмешка на загорелом, словно из камня высеченном лице, грубоватая речь.
С первого же вылета он понял, что Губин — прекрасный, прошедший большую школу летчик. Губин действительно имел большой опыт воздушных боев. Он воевал на Халхин-голе, участвовал в финской войне. С новичками командир обращался просто, с грубоватой ласковостью, оберегая их в полетах, как наседка цыплят.
— Главное — никогда не теряйся, — говорил он после полетов. — Держи себя всегда в руках, не отвлекайся… Вот ты, — обратился он к Виктору. — За одним смотришь, другое не видишь. Летаешь, как в школе, в тылу. Надо видеть не только то, что относится к безопасности полета, но прежде всего — врага. Если ты не видишь противника, это не значит, что его нет. Продолжай искать, он где-то рядом. Не увидишь первый — собьют. Это — война.
Было относительное затишье. Немцы, разбомбив город, как будто успокоились. На аэродроме жили размеренной, подчиненной строгому порядку жизнью. Рано утром эскадрильи штурмовиков и истребителей поднимались в воздух и уходили на задание. Молодые летчики, не бывавшие в боях, тренировались над аэродромом, который был почти неразличим с воздуха, — так тщательно его замаскировали. Недалеко был устроен ложный аэродром. Жили в небольших домиках, также замаскированных. После полетов собирались группами, резались в домино, ходили в село, скрытое в садах, у самого аэродрома, или на «женскую половину», как называли домики, в которых жили укладчицы парашютов и связистки. Астахов быстро подружился с летчиками, жившими в одной с ним комнате.
Особенно нравился ему молодой, черноволосый, смуглый и белозубый лейтенант Широков. Нравился, может быть, потому, что и Широков был влюблен в Губина и подражал ему во всем. Нравился горячий, шумный и вспыльчивый младший лейтенант Абашидзе. С полетов он всегда возвращался с горящими глазами, с румянцем, игравшим на смуглой тонкой коже.
Абашидзе любил музыку, песни, пляску, но больше всего свой самолет и своего механика, тоже грузина, уже немолодого, хмурого, молчаливого человека, с орлиным носом и такими густыми черными бровями, что лоб напоминал выступ скалы, обросшей кустарником.
Абашидзе звал его Вано и, осматривая самолет перед вылетом, обычно долго толковал с ним на родном языке.
Астахов всегда с завистью смотрел, как его новые товарищи улетают на боевые задания, и так же нетерпеливо ждал их возвращения, как ждали его их механики, эти молчаливые друзья летчиков.
Несколько раз он просил Губина назначить его в боевой полет, но тот, как бы не понимая состояния Астахова, отмалчивался или отшучивался. Он, видимо, приглядывался к новичкам, изучая их, как может изучать человека только военный летчик, который должен быть уверен в летящем рядом товарище, как в самом себе.
Наконец наступил долгожданный день.
Утро занималось лениво. Порозовели на какое-то время высокие облака, порозовели и погасли. Пробился скупой солнечный луч, улыбнулся земле и тоже погас; солнце поднималось за облаками.
Губин, в комбинезоне, но еще без шлема, оглядел небо, хлопнул перчатками по ноге и кивнул своей группе, стоявшей на линейке. В тонких сжатых губах его нетерпеливо ерзала папироска. Сделав несколько затяжек, быстрых и глубоких, он бросил ее и окинул взглядом собравшихся летчиков.
— Штурмовики летят уничтожать скопление вражеской техники. Мы сопровождаем их до линии фронта. Берегите друг другу хвост… Моим ведомым летит Астахов. Действовать по моей команде. Ясно? По самолетам!
Тупорылый «ястребок» с цифрой «8» на хвосте стоял рядом с таким же самолетом, на хвосте у которого белела двойка. На двойке летал Губин, восьмерка ждала Астахова. Последние секунды приготовлений — взревели моторы, и самолеты один за другим стали отрываться от земли.
Дождавшись своей очереди, Астахов дал полный газ, «ястребок» рванулся, слегка подпрыгивая, разбежался и послушно, ревя мотором, взмыл в воздух. Заняв свое место рядом с Губиным, Астахов успокоился.
Вот она, та минута, о которой он мечтал годы! Первый боевой вылет!.
Штурмовики шли компактной группой несколько ниже и впереди истребителей. Разбитая на пары шестерка самолетов сверху прикрывала их.
Глаза Астахова часто и быстро перебегали от летящих впереди штурмовиков к земле. Там, далеко внизу, клубились частые артиллерийские разрывы. По облачкам разрывов Астахов догадался — передний край.
