Астахов молча отошел от окна и стал укладывать вещи. С той первой ночи, что они провели на аэродроме, Астахов постоянно, порой невольно, приглядывался к Куракину, и какое-то новое чувство настороженности и отчужденности, не осознанное еще до конца, росло в нем. То ли сам он стал смотреть на Куракина другими глазами и поэтому увидел в нем то, чего раньше не замечал, то ли в Куракине стали резче проявляться действительно новые, ранее скрытые черты, только Астахову все чаще и чаще казалось, что перед ним — другой Куракин. Какая-то раздражительность, нервная напряженность, беспокойный взгляд. Ни прежней самоуверенности, ни былого щегольства. Казалось, Степан все время поглощен своими тайными мыслями, и они жгут его, не давая ни минуты покоя.
Были случаи, когда Куракин подходил к нему, словно желая что-то сказать, но сколько-нибудь значительного разговора так и не состоялось.
До вокзала поезд не дошел — путь был разрушен. В городе пахло дымом, лица встречных были суровы.
Седоусый железнодорожник, случайный попутчик, рассказал Астахову, что произошло: ночью налетели самолеты и около часа сбрасывали бомбы. Много ли разрушено, он не знал. На тех улицах, где они шли, разрушений было не так уж много. В центре города только кое-где попадались дома с выбитыми стеклами. Ходили трамваи, машины, на рынке шумел народ, около военкомата сидели группы красноармейцев и завтракали. Жизнь!
Виктор оживился и как-будто забыл о только что виденном ужасе.
— Ты, Коля, насчет машины не забудь, — напомнил он Астахову, без уговора принявшему на себя командование. — А то, черт его знает, где аэродром… Может быть, вместо него осталось только географическое место? Не могли же они пройти мимо!
Все устроилось как нельзя лучше. Через час летчики на попутной грузовой машине пылили уже далеко за городом. У самого края дороги колыхалась густая желтеющая пшеница. Пестрели платки и платья женщин. Жизнь шла своим чередом. Мелькали села с чистенькими домиками, укрытыми зеленью, и опять начиналась пшеница… Здесь были тишина и мир и ничего, что напоминало бы о войне, по крайней мере если смотреть на землю с борта быстро идущей машины.
Уже второй месяц ежедневно сводки Информбюро передают тревожные сведения. Враг продвигается вперед, не считаясь с громадными потерями; Красная Армия отступает. Немцы уже рядом с городом, где живет Таня. Последнее ее письмо было бодрое и спокойное, но Астахов знал, что за этим спокойствием скрывается чувство, которое испытал и он в первые дни войны. Она писала, что уходит в учебный полк ночных бомбардировщиков. Кажется, летать будут на тех же У-2, и все же Николай не мог представить себе Таню в кабине военного самолета. Он верил, что она добьется своего, если решила. Таня почти ничего не писала о любви, а только о войне и о своем долге, и оттого, что она не писала о чувстве, которое их соединило, было чуточку грустно… А может быть, она и права…
Резкий удар грома вывел Астахова из раздумья. Он взглянул вперед, увидел большое, скрывавшееся в садах село, а чуть правее стояло деревянное здание и рядом с ним еще несколько строений, меньших по размеру. Над всем этим нависла быстро надвигавшаяся черно-грифельная туча; полнеба уже было закрыто ею. Она приближалась к солнцу. Внезапно посерело, как в сумерки. Огненная стрела мелькнула в туче, и на землю обрушился второй удар грома.
— Вот это дальнобойная! — засмеялся Корнеев. — Держись, Степа, сейчас еще стукнет, — крикнул он Куракину, который сидел, прижавшись к кабине.
— Сейчас довезем, — крикнул высунувшийся из кабины шофер. — Считай, что приехали! Вон вам куда! — показал он рукой на группу тех домов, которые только что видел Астахов и которые в этот момент затягивало полосой ливня.
Едва Астахов успел пригнуться, как хлынул дождь, крупный и частый. Все скрылось за его завесой. Плечи и спины в одну минуту стали мокрыми. Машина свернула с дороги и подъехала к большому деревянному зданию. Они были у цели.
Поблагодарив шофера, летчики схватили чемоданы, спрыгнули с машины и вбежали в подъезд. Кое-как отряхнувшись и приведя себя в относительный порядок, летчики доложили о своем прибытии. Дежурный с красной повязкой на рукаве взял документы и поднялся по лестнице, на второй этаж. Дождь с остервенением бил о стены и крышу здания. Мокрые гимнастерки неприятно липли к телу. Куракин проворчал:
— Сейчас, наверное, санобработка или еще какая-нибудь ерунда. Теперь бы грамм по сто и отдохнуть.
— Согласен на двести! — отозвался Астахов.
Прошло минут пять. Дежурный не возвращался. Степан устало опустился на скамью у стены. За окном стало тихо. Гроза ушла на запад.
— Что-то не похоже на военный аэродром. Я думал, полк — это беспрерывный шум моторов, беготня, стрельба…
— Шум мы еще услышим, Степа, раньше, чем хотелось бы.
В глубине коридора за столиком сидел красноармеец и писал. Виктор подошел к нему и спросил:
— Что там сегодня на фронте? Мы два дня сводки не слыхали.
Красноармеец вскинул мальчишеское курносое лицо с узенькими, с косинкой, глазами и сердито отозвался:
