— Ну, вы преувеличиваете… — Михеев заговорщически склонился к ней. — Тут есть еще один наш земляк. Мотор проверяет на вашем стареньком биплане.
Улыбка исчезла с ее лица. Она подошла к самолету. Астахов спрыгнул с плоскости. Сердце его бешено колотилось, За минуту до этого он думал, что останется спокойным.
— Здравствуй, Таня!
Секунду они молча смотрели друг на друга, потом Таня подошла к Николаю, обняла его и несколько раз торопливо поцеловала. Николай заметил на ее глазах слезы. Никогда до этого он не видел их, даже когда расставались. Он хотел что-то сказать, но ничего не мог придумать. Молчание нарушила Таня. Она успокоилась, провела руками по глазам.
— Тебе не нужно было улетать тогда, с нашего аэродрома. Я очень хотела тебя видеть.
— Видишь ли, Таня, есть такая игра «Третий лишний»…
— Игра? Почему ты вспомнил игру?
Николай пожалел о сказанном. Ведь не хотел он этого сказать…
— Я и летел к тебе.
— А разве ты не хотел видеть Фомина?
— Я сделал глупость и хотел бы ее исправить… Я, кажется, ее исправил.
— Ты не обижаешься на меня? Я очень люблю его, давно люблю, но узнала об этом совсем недавно…
Астахова на секунду смутили ее слова, только на секунду. Таня, волнуясь, держалась за конец плоскости. Николай видел ее осунувшееся лицо, с морщинками около нервных бровей и подумал: «Не легко тебе жилось… Да и я другой стал. Мы оба стали другие…»
— Поверь, — тихо, но спокойным голосом проговорил он. — Тебе и Фомину я желаю большого счастья, и еще поверь, что я люблю вас обоих, по крайней мере достаточно сильно, чтобы оставаться вам другом.
— Спасибо… Прощай. Нам пора…
Она вскочила на крыло и влезла в кабину, крикнув Михееву, стоившему несколько в стороне:
— Летим!
Федор влез, кряхтя, в заднюю кабину.
Астахов постоял немного, не двигаясь, затем подошел к винту, провернул его и скомандовал к запуску. Мотор поворчал, два раза кашлянул и заработал на малых оборотах. Астахов влез на плоскость, обнял в кабине Михеева, пожал протянутую Таней руку и быстрее, чем следовало бы, спрыгнул на землю. Он все еще не мог поверить, осмыслить, что все, что происходило сейчас, — действительность… Как, действительно, все просто…
Самолет легко оторвался от земли и, развернувшись над аэродромом, скрылся.
Астахов успел последний раз увидеть в кабинах маленькую головку Тани и машущего руками Михеева.
…В предвечерний час Губин вышел из командного пункта, постоял в раздумье и медленно направился на восточную границу аэродрома. Еще издали он увидел одиноко сидящего человека.
Испытывая жалость к своему молодому другу, Губин хотел что-то сделать, сказать, чтобы вернуть Астахову его душевное равновесие, и в то же время понял — таких слов сейчас не найдешь. Оставаясь незамеченным, он повернул обратно и подумал: «Сам во всем разберется».
Разноцветный пучок ракет рассыпался в небе, и еще не успели на лету погаснуть огни, как воздух задрожал от взревевших моторов. Истребители рванулись вперед, легко оторвались от земли и, круто набирая высоту, скрылись в направлении Берлина. Полк опять переменил посадочную площадку. До города рукой подать. Астахов знал, что победное знамя установлено над рейхстагом, его пронесли в этот день смелые люди сквозь огонь и тысячу смертей. Он до боли в глазах всматривался в мутную землю, отыскивая среди разрушенных кварталов куполообразное здание с красным флагом.
Бои на земле и в воздухе продолжались с прежним напряжением.
Эскадрилья, которой в этом вылете командовал Губин, промчалась на высоте тысячи метров над центральной частью города. Николай облегченно и радостно вздохнул: он успел заметить над серым огромным зданием трепещущий красный флаг. Открывшееся глазам летчиков впереди внизу поле — берлинский аэродром — было во многих местах изрыто бомбами. Пытавшиеся взлететь с него вражеские самолеты прижимались к земле пулеметным огнем истребителей. Пилоты тяжелых машин, которые должны были увезти соратников Гитлера, разбежались. Шеф-пилот самого Гитлера сдался в плен со словами: «Это самое лучшее, что я теперь могу сделать!»
Сверху хорошо видно: город со всех сторон окружен войсками. В воздухе, как молнии, мелькают самолеты различных конструкций, часто оставляя за собой черные зловещие полосы. В этот день бои в берлинском небе достигли наивысшего напряжения. В эфире беспрерывно раздаются разноязычные звуки команд и возбужденные голоса летчиков.
На высоте двух тысяч метров Губин со своей эскадрильей ринулся в самую гущу боя, который происходил над центральным полем. Одно звено он направил вниз, чтобы препятствовать взлету вражеских машин.
