Команда была короткой и понятной. Широков набрал высоту тысячу метров и продолжал виражить над лесом. Астахов еще раз пролетел над местом предполагаемой посадки и, убедившись в том, что поля хватит для взлета и посадки, убрал газ. На пробеге Астахов резко затормозил и, когда самолет остановился, не выключая мотора, выскочил из кабины. Истребитель Широкова пикировал на западную сторону леса. Короткая очередь, и Астахов заметил несколько земляных фонтанов в километре от места его посадки. Только сейчас он понял, в каком отчаянном положении оказался. Немцы следили за ним и, когда увидели ракеты из леса, поняли, что будет делать советский истребитель. Теперь их бегущие темные фигуры хорошо видны. Успеют ли? Летчик упал в ста метрах от самолета и не поднимался. Астахов с быстротой, на какую только был способен, подбежал к нему. Человек лежал в разорванной гимнастерке, уткнувшись лицом в землю. Никогда в своей жизни, никогда за всю войну Астахов не испытывал такого безумного желания спасти человека. Он узнал Фомина. Это удесятерило его силы.
С тяжелой ношей Астахов, согнувшись, добрался до самолета. Торопливо, дрожащими от напряжения руками он открыл металлический капот самолета сбоку, втащил в фюзеляж бесчувственное тело и закрыл замки. За это время он ни разу не оглянулся в сторону немцев. Слышал только резкий, прерывающийся гул мотора. Истребитель сверху в третий раз пикировал, стреляя длинными очередями. Немцы вынуждены были снова залечь. Астахов прыгнул в кабину и дал полный газ мотору. В утреннем туманном воздухе два истребителя мгновенно исчезли из глаз.
Последнее, что отчетливо помнил Астахов, это несколько десятков пуль, рассыпавшихся по крыльям. «Только бы не попали в фюзеляж». Эта мысль стала тревожить его еще больше, когда с земли открылся огонь пулеметных спарок. Истребители маневрировали, избегая опасных положений.
Астахов скорее почувствовал, чем увидел двух немецких «фоккеров», пикирующих сверху.
— Прикрой! Драться не могу.
Широков знал это без команды: от резких маневров непривязанное тело Фомина будет ударяться о стенки фюзеляжа.
Первая атака немцев была безрезультатной: Широков успел отбить ее. Когда немецкие истребители вторично заходили на атаку, на пересекающихся курсах стремительно и внезапно появился «мессершмитт». Астахов видел это, и еще ниже прижал самолет к земле.
— Друг, дорогой! Держись, не подпускай!
Астахов перестал смотреть в стороны. Он смотрел только вперед, ожидая удара. Одному с тремя Широкову не справиться.
Неожиданно Широков увидел, как третий немецкий истребитель меткой очередью подбил «фоккера»…
— Я ничего не понимаю! — передал он по радио Астахову. — Немец сбил немца и атакует второго.
Бой шел на высоте трехсот метров. Подбитый «фоккер» упал на землю. Второй, не успев ударить по самолету Астахова, рванулся в сторону: Широков промелькнул у него перед самым мотором. Стрелять он не мог: снаряды кончились. Так неожиданно прилетевший «мессершмитт» пристроился вплотную к «фоккеру» и с предельно близкой дистанции выпустил очередь по мотору. Второй «фоккер», дымя, начал круто спиралить вниз.
Астахов видел все это и ничего не понимал. Немецкий истребитель летел спокойно параллельным с ним курсом, не делая маневра для атаки. Широков неотрывно следил за ним, и если бы немец попытался пикировать на самолет Астахова, он вынужден был бы идти на таран. Но немец продолжал лететь по-прежнему. Это казалось совсем странным.
«Может быть, добровольно в плен… — думал Астахов. — Во всяком случае, спасибо. Без твоего очень странного вмешательства было бы трудно».
Подлетая к своему аэродрому, Астахов зашел на посадку, не делая круга, с прямой. Вторым планировал немецкий истребитель… Широков висел над ним, готовый к любой неожиданности, и, только когда немецкий самолет побежал по полю, он выпустил шасси у своей машины. Из кабины «мессершмитта» уже высовывалась большая голова и огромные плечи. Такие плечи могли быть только у Федора Михеева. Это и был он.
Разговаривали в маленьком, прилепившемся к границе аэродрома домике, где располагалась санитарная часть. Фомин, лежа на койке, слабо улыбался. Одна рука его от локтя до плеча забинтована. Он смотрел на своих бывших учеников и радовался самым искренним образом. Наблюдая, как они стараются развеселить его, рассказывая всякие веселые истории, понял: эти двое любили его с тех пор, как узнали в аэроклубе.
Михеев почти тот же, только упрямые складки на лбу резче и глубже да кожа темней. Глаза по-прежнему мягкие, добродушные.
Астахов стал выше, стройнее, но такой же решительный. Фомин помнил все ясно, но странное дело: ему казалось, что прошлая жизнь в аэроклубе была не пять лет назад, а месяц-два, и он, Фомин, не израненный сорокалетний мужчина, а молодой, полный энергии и сил.
Вот они, его спасители. Чего только на войне не бывает! Второй раз он собирался умирать, когда, сбросив бомбы, почувствовал удар в плечо, потом — посадка в полубессознательном состоянии в поле, бегство в лес, стрельба из ракет… Как он бежал к истребителю и упал — прошло мимо его сознания…
