Фильм явно получался! У меня лишь вызывали тревогу некоторые указания Пономаренко, хотя и с дополнением «если». Чтоб если люди из того будущего увидели этот фильм, то поверили, что мы такие жили – вовсе не «сталинские рабы», или мечтающие о свободе интеллегенты – что мы были счастливы, довольны, и жили неплохо! Это они нам кажутся… прилично не могу сказать, вот как в фильме один из героев спрашивает, искренне не понимая, «это что ж, при царе тут заводом какой-то один владел, на него тысяча человек горбатились, а он хоть в Париж шампанское пить, хоть в карты все проиграю», – ну да, это и есть капитализм, считал, что чем больше «мое», тем лучше! Но неужели и Пантелеймон Кондратьевич допускает, что и у нас – перестройка? За что тогда боролись?
– Не будет такого! – ответил Пономаренко, когда я прямо его о том спросила. – Надо, чтобы сама мысль о том не возникала. Чтобы наши люди и думать не могли, как это тысяча работает, один шампанское пьет. Смотрел я отснятое – на мой взгляд, лучше выходит, чем там! Вот только мнение есть…
Тут Пантелеймон Кондратьич нехорошо прищурился.
– Замечание на вас с Ленинграда еще висит? Отрабатывайте, девицы-красавицы, на благо всего советского народа. Есть мнение по-новому образ советской женщины показать. В СССР, конечно, секса нет, а есть любовь – но мы ведь все не монахи, не бесполые? Тем более все – строго в рамках приличия! Читайте!
И кинул нам несколько страниц переделанного сценария. Что-о-о?! Товарищ Пономаренко!
– А что вам, собственно, не нравится? Ни поцелуев, ни обнаженки. Все строго в пределах советской морали. И в соответствии с вашими предпочтениями, товарищ Лазарева!
Снимали все (кроме украинских пейзажей) здесь в Москве – на окраине (жизнь того городка), в парке Сокольники (эпизод Пасечник и Катя), на территории «Мосфильма». Причем декорации сохранились еще с той, первой попытки – как, например, макет строящейся домны в мой рост, все очень похоже, даже игрушечные пути внизу проложены, по которым крошечный паровозик с вагонетками ездит. Деталь, которую поднимать должны, в двух видах – и в модельном масштабе, и в натуральную величину (за нее же должен Пасечник цепляться и висеть), к крану подвешена на высоте метров пять, чтобы снять ее на фоне неба, под ней страховочный батут натянут. Съемочная площадка на настоящую стройку похожа – какие-то конструкции, вагончики, трубы. Строительные леса, уменьшенного размера – но если снизу снимать, то кажется, уходят на громадную высоту. И помост, на который мы должны подниматься, над землей метра три, но если на фоне неба, то полная иллюзия, что на самой верхотуре. Все занимают свои места – камера, мотор, начали!
Два авиамотора пропеллеры крутят, ветер создают, пыль по съемочной площадке летит столбами. Я только попросила эти агрегаты с земли поднять, чтобы дуло чуть сверху вниз и нам юбки не задирало – мы девушки советские, приличные, а не какие-то там мерилин! Одеты по обычной советской моде, платья с юбками солнце-клеш длины миди (у меня крепдешиновое, у «студентки Маши» – из дешевого ситчика в горошек) и широкополые шляпки (у Лючии простая соломенная, с шелковой ленточкой, у меня более нарядная и с вуалью), этот головной убор не считается больше «буржуазным» – сначала среди «инквизиторш» в обиход вошел, еще на Севере, затем стал статусным для жен начальства, сотрудниц аппарата, а также у богемы. Остальные все, кто в кадре, выглядят по-рабочему – штаны из джинсы (ну очень ткань схожа), у некоторых даже с заклепками – в кино из иного будущего за уличную массовку бы сошли, ну а здесь исключительно прозодежда, прочная, немаркая, даже ассистентки, помощницы режиссера, бегают по площадке не в штанах а в платьях, подолы прихватывая от ветра, косынки на головах трепещут, как флажки. Я шляпу за край придерживаю, чтобы не слетела прежде времени, в сценарии прописанном, и вуаль опустила, чтоб не порошило глаза. «В соответствии с вашими предпочтениями» – ну да, люблю «пусть сильнее грянет буря», а затишье отчего-то вызывает у меня тоску, но кто об этом Пономаренко доложил?
– Почему стоим? – орет Дерябин, начальник стройки.
– Так ветер же, Игорь Родионович, по инструкции нельзя! – Токмаков.
– Перестраховщики, конец месяца, что мы в центр доложим! – Дерябин.
– Доложите об аварии, если случится? Или берете ответственность на себя? – это уже мои слова. На что Дерябин лишь рукой машет и уходит.
– У нас так и неделю дуть может, пока еще ничего, а вот после раздуется – тихо говорит старый рабочий.
– Все по местам, начать подъем! – реашет Токмаков.
