И так дальше – как заведенный автомат, ответом на любой вопрос. Обкуренная, или псих? Нет, умная и опытная – и ведь минуты не хватило, чтоб вам тело девчонки в иллюминатор выкинуть и назваться ее именем, и был у тебя шанс до Севастополя на настоящий допрос не попасть, а там как-нибудь на берег проскочить и затеряться. Но сообразила, что сейчас мы поймем, кто ты, и тебе конец, так хотя бы отомстить – и начала стрелять. Личность твою установили – по списку пассажиров (кого на месте нет), затем приметы всех отсутствующих, и опознание соседями по каюте. Ира Стырта из Киева, семнадцати лет – хотя документы, скорее всего, липовые. Раздеть, привязать к койке! Что скалишься – думаешь, насиловать тебя будут? Так это для тебя не наказание вовсе – знаю, что «отважных девушек» этому в процессе обучения подвергали, толпой «отважных юношей» или просто эсбэшников, готовя к будущей работе, «если ради Украины, то не б…ь». А с тобой, тварь, я бы даже этим побрезговал – будет тебе сейчас китайская экзотика. Вчера еще, при подготовке к рейсу, в ресторан заглянув, я от повара слышал, что крысы в провизионках донимают. И Юрка посоветовал организовать «крысиного волка» – крысюков наловить в бочку, и нехай друг друга кушают, которая последней выживет, будет уже крысиный маньяк-убийца. Мазур, сбегай на камбуз и спроси – если хоть один крыс попался, тащи в банке сюда.
– Слава героям!
У тебя что, пластинка сбита? Ничего, сейчас ты по-другому запоешь. Вот и Мазур вернулся – что стеклянная банка, это наглядно, но как мы ее греть будем, жестянку можно было утюгом. Ну, что есть.
– Видишь, девочка, какой крысюк? Сейчас мы тебе это на животик привяжем, вверх дном, и фанеру, горло прикрывающую, вынем. Что дальше будет, тебе сказать? В Китае это называлось «крысиная клетка» и считалось казнью премерзейшей. У этих тварей зубки такие, что прогрызают доски и цемент. А мы даже выйдем отсюда, чтоб не смотреть. И моя совесть чиста – я тебя и пальцем не трону, а за грызуна не отвечаю. Что от тебя останется, за борт выбросят, крабы доедят. И мне за это ничего не будет, кроме благодарности. Мазур, помогай, чтоб крыс не сбежал, лови его по каюте потом!
– Слава героям! Слава героям!
Бодрись, не поможет. В дверь стук – кого там еще черт несет? Там Гвоздь в предбаннике, не пустил бы посторонних.
Входит Аня Лазарева. За ней Лючия, в дверях Тюлень и Нукер.
– Анна Петровна, вы не подумайте чего, у нас тут походно-полевой допрос в процессе, с китайской спецификой, вон крыс в банке мечется и пищит, проголодался, наверное. Поскольку установлено, что на борту бандер больше оказалось, чем по списку – эта вот неучтенная, и судя по всему, уровнем повыше, чем простые зверьки. А кто такая и сколько их еще тут, сейчас узнаем. Но вам при этом лучше не присутствовать – уж больно картина неэстетичная сейчас будет, кровь в стороны, и наверняка обделается, от болевого шока. Мазур, ну что, готов крысюка выпускать? А то задохнется еще в банке, зачем мучить грызуна.
– Слава героям! Слаааваа героооям!
Аня лишь поморщилась, на сучку смотрит, как на мышь подопытную. С презрением и каким-то научным интересом. Совсем не похожа на ту Анечку, что раньше я видеть привык – от той, солнечной и веселой, «доброй королевы Анны», сейчас лишь запах духов и шелест платья остались – а лицо и взгляд как у капо из женского концлагеря. Впрочем, если бы моего сына кто-то хотел бы зарезать, я бы тоже озверел – а у женщин инстинкт выражен еще сильней!
– Слааава гееерооям!!!
– Героям сала, – вдруг отвечает Аня, зло усмехнувшись.
– Слаава!
– Сала!
– Слаава! Ненавижу, москальская тварь!
– Сала. Подавишься.
– Убьююю!
– Зубы сломаешь. Пробовали уже. Сам Кук – с ним у меня давние счеты.
– Стерва!
– Меня так звали. Знаешь меня? Откуда?
– Ненавижу!
– А я и не хочу, чтоб ты меня любила.
– Что вам от меня надо?
– Ты за что девочку убить хотела? Сама, без всякого приказа.
– За то, что у нее все есть! То, за что мы сражаемся – у нее уже. За то, что нетронутая – когда меня в схроне шестеро валяли, «чтоб готова была к любому, ради нашей борьбы». А мне после доктор гонорею лечил. Я лишь последний год, во Львове, узнала, что такое настоящая жизнь – и то на время лишь, а после снова в топку. А у нее это впереди должно было быть – выучилась бы на доктора, или еще на кого. Ненавижу! Она что, живая?
– Откачали. Ты даже с удавкой работать не научилась.
– Меня батя берег и жалел. На дело отпускал, лишь когда совсем безопасно, и туда, где гарнизона нет. Мало у меня убитых зрадныков.
– И сколько же?
– Восемь, нет, девять всего. Но мы сначала не душили, а лишь с парнями ездили, пока они душили, мы вещи зрадныков перебирали, что поценнее, с собой взять. И малых мне не доверяли – чтоб с одного удара о печку или об угол убить, как подобает.
– А сколько тебе лет, по-настоящему?
– Двадцать один. С тридцать второго года я.
– Олесь Чума, он же Крыж, тебе и в самом деле отец? Или ты приблудная?
– Батя, не сомневайтесь! Бил меня страшно, если в чем провинюсь, но никому другому не дозволял. Говорил всем: это моя доча, и я один на нее право имею.
– А мамка где?
