Из Италии до Нарбона легионы Дивного Юлия плыли на быстроходных лигурах. Массалия, верная Великому, заперла свою гавань и готовилась к осаде. Они миновали ее и направились к Нарбону.
Воды Тирренского моря, ярко—синие в полдень, к вечеру меркли. Облака, розовые, лиловые, нежно—голубые, сливаясь с гаснущим небом, тянулись к западу. На востоке уже стемнело, и тонкий серпик молодого месяца налился серебром.
В каютах зажгли огни. Цезарь внимательно просматривал школьные записи своего наследника.
— Ты хорошо учишься, мой родной.
Октавиан скромно опустил ресницы:
— Я счастлив, если мои успехи обрадовали тебя, Дивный Юлий. Учиться очень трудно. У меня часто болит голова, по ночам кашляю.
Цезарь потрогал его лоб.
— По моему, ты не болен.
— Сейчас нет, но часто болею. — Мальчик вздохнул. Он давно сообразил, что головная боль самая выгодная, проверить нельзя, а все жалеют.
Цезарь погрузился в свои рукописи. Октавиан попросил разрешения написать письмо.
— Пошлешь гонца? Я обещал моему товарищу писать каждый день.
— Гонец будет. Я рад, что ты умеешь быть верным другом.
Октавиан занялся письмом.
Цезарь залюбовался красивым ребенком, ему пришлось в голову, что Атия по глупости перепутала. Девочка – крупная, круглая, настоящий кузнечик из Велито, но мальчик настоящий с ног до головы сказочный троянский царевич. У него не римский тип. Или в роду Октавиев глубоко в поколениях примесь галльской крови, или же древняя Троя передала через столетия маленькому квириту эту царственную утонченность. темно-зеленая, как мед, головка, точеное нежное личико, длинные черные ресницы и томная бледность.
"Уж слишком красив для мальчика!" Цезарь неодобрительно скользнул взглядом по стройным ножкам и хрупкой грациозной фигурке. что-то неуловимо жалобное, точно надломленное, сквозило во все облике его наследника. Октавиану уже шел четырнадцатый год, но он казался девятилетним ребенком.
— Что же ты так долго пишешь, можно мне прочесть?
Октавиан польщено протянул таблички, Цезарь пробежал взглядом.
Его брови изумленно поднялись. Он еще раз прочел.
— Что за ерунда написана?
— Это не ерунда, а письмо к моему любимому другу.
— Это вздор! — Цезарь сердито повысил голос. — Послушай сам: "День и ночь в горьких слезах томлюсь по тебе, мой желанный. Корабль быстрокрылый уносит меня от милой Эллады к немилой стране эфиопов", каких эфиопов?
— Я ошибся, к Иберии.
— Эфиопы еще полбеды, полюбуйся дальше! "Ночью на ложе моем одиноком руки ломаю в тоске о тебе". Что это такое?
— Из книжки "Персей и Андромеда". Очень хорошая книжка. — Октавиан оживился. — Андромеду похитили пираты и приковали к стене, а Персей на крылатом коне примчался и разрубил оковы.
Цезарь не пришел в восторг.
— Хочешь писать товарищу — пиши, как все люди, а не переписывай из дурацких книжек чепуху, которую сам не понимаешь.
— Почему это я не понимаю? — Октавиан наклонил голову и приготовился заплакать. Цезарь быстро подошел к нему.
— Я подарю тебе книги, мы прочитаем "Детство Кира", "Основание Александрии".
— Я не люблю читать о войне.
— Ну, тогда спи лучше. — Цезарь махнул рукой.
В Нарбоне Мамурра радушно приветствовал войска своего принципала. Он просил Дивного Юлия дать три дня отдыха легионерам.
— Город устраивает пир в честь доблестных воинов.
Цезарь поблагодарил.
— Послушай, Мамурра, ты ведь сам не женат, — неожиданно спросил он. — Не знаешь ли ты какой-нибудь достойный матроны на эти три дня?
— Миловидной и обаятельной? — Мамурра лукаво прищурился.
— Ох, нет, друг. — Цезарь озабоченно вздохнул. — Просто доброй и порядочной женщины, чтобы занялась Октавианом, пока мы здесь. Не могу же я таскать ребенка по холостым пирушкам.
— Скрибония, супруга Аппия Клавдия. Молода немного, но присмотреть сумеет.
Матрона Скрибония была второй год замужем и скучала в этом греческом городе на галльской земле. Ее муж, сенатор, удалившийся на покой, вел дела по откупам с Мамуррой. Почтенный Клавдий вступил в седьмой десяток, а Скрибонии весной исполнилось девятнадцать. Она обрадовалась Октавиану. На целых три дня у нее будет чудесная живая игрушка.
Мальчик с интересом рассматривал ее жилище. Нелепая и аляповатая роскошь вызвала у него усмешку. У себя дома он привык к по-настоящему ценным и изящным вещам. Но сама Скрибония, ловкая и быстрая, понравилась. Она вертела Октавиана, брала на руки, целовала, опрыскивала своими духами.
— Ты не боишься воевать? — Скрибония подкинула его в воздух. — Ты же сам не больше меча.
— Я привык к военным невзгодам. Меня с детства воспитывали в спартанской строгости. В зимнюю пору я переплывал ледяной поток.
— Почему же ты так пищишь, когда я тебя купаю?
— Это я шутил. Прежде чем пойти в поход с Цезарем, я еще мальчиком дрался с орлами. — Он покраснел, но потом сообразил, что, Во-первых, эта дура никогда не сможет проверить, а во-вторых, Агриппа его ни за что не выдаст. — Мы пошли вдвоем с моим другом, он тоже храбрый мальчик, — снисходительно заметил Октавиан. — Я оставил товарища у подножия скалы, а сам стал карабкаться на головокружительные кручи. Внизу ревело море, но мне не было ни капельки страшно.