Рабыня убирала со стола. Скрибония пригласила гостя поиграть в мяч.
День был солнечный и безветренный. Октавиан бегал, поддавал мяч в сторону и, наконец, забросил на крышу.
— Надо достать, — небрежно сказал он своей партнерше.
— Я тебя подсажу, — лукаво улыбнулась молодая матрона. Октавиан побледнел. Он не привык лазить по крышам.
— Ведь это не на орлиные кручи карабкаться, — подзадорила Скрибония.
— Подсади. — Он с отчаянием уцепился за плющ. Хозяйка подбросила его к самому карнизу. Расцарапав колени, Октавиан дополз до мяча.
— Сними меня, — торжествующе крикнул он.
— Да что ты! — Скрибония, отбежав, расхохоталась. — Прыгай, тут же невысоко!
— Сними меня! — Уцепившись за выступ водостока, мальчик боялся шевельнуться. — Сними, я пожалуюсь Цезарю!
Скрибония убежала. Октавиан кричал, плакал, икал. Она снова вышла.
— Прыгай, я поймаю. — Матрона протянула руки, но ее гость оцепенел от страха.
Рабы принесли лестницу и бережно сняли "охотника за орлами". Вечером "доблестный воин" пожаловался Цезарю:
— Злодейка хотела столкнуть меня с крыши. Я мог бы насмерть расшибиться. Пусть ей отрубят голову.
— Там ничего не стоит спрыгнуть, — повторил Цезарь слова "злодейки". — Зачем ты забрался туда, если так боишься? Я не люблю трусов.
— Умираю, умираю. Скрибония избила! Жуткие боли в боку! Никому я не нужен, все разлюбили. Схороните в чужой галльской земле!
Цезарь взял его за руку:
— От боли в боку есть прекрасное лекарство. Замолчи, или я тебя высеку!
Октавиан всхлипнул и затих.
Весна в Аквитании, южной части Галлии, тихая и солнечная. Цвели олеандры. Вдали голубело море. Широкая вымощенная мрамором страда вела до Пиреней. Страна, давно покоренная римлянами и заселенная потомками завоевателей и местных женщин, изобиловала плодовыми садами и пажитями.
Частые привалы у деревушек и военных поселений делали поход скорее маневрами, чем боевым маршем. Жители выносили легионерам молоко, сдобные хлебцы, копченую свинину, вино и сладости.
Туземные отцы отечества просили не трогать их жен и дочерей, а веселым девушкам они сами заплатят, чтобы те были поприветливее к доблестным воинам.
В предутренних сумерках легионеры сбегались к лагерному валу со всех сторон и, перепрыгнув его, норовили юркнуть в палатку прежде, чем центурион заметит самовольную отлучку.
Цезарь не подтягивал дисциплины. Он знал, в нужный час ни один из его солдат не допустит промаха. А сейчас эти веселые проделки могли встревожить лишь добродетельного Катона. Легионеры были благодарны вождю за снисходительность к их человеческим слабостям и не подводили своих центурионов.
Выступали с восходом солнца. Оружие и доспехи всех центурий блистали, как на параде.
Стараясь геройски держаться в седле, Октавиан ехал во главе войска между Цезарем и Антонием. Он чувствовал обожание легионеров и, проезжая мимо, всегда ронял одну из самых очаровательных улыбок.
Цезарь запрещал оказывать излишнее внимание своему племяннику, но солдаты упорно жаждали иметь живого божка.
Зато все трибуны с первых же дней возненавидели маленького деспота. Валерий Мессала за чарочкой вина пожалел, что в Риме не привился спартанский обычай — сбрасывать недоносков со скалы.
Октавиан в тот же вечер насплетничал Цезарю, что Валерий Мессала обозвал Дивного Юлия лысым дураком.
— Он просил тебя передать мне это? — спокойно спросил Цезарь.
— Нет, но... — Мальчик замялся.
— Я знаю Мессалу, — так же спокойно продолжал Цезарь, — и уверен, что, если он захочет высказать свое мнение обо мне, он обойдется без твоего посредничества.
Октавиан промолчал. Он ненавидел своих недругов не меньше, чем они его. Понимая, что никто не посмеет ответить племяннику Цезаря дерзостью, изводил их с самым невинным видом. С особым удовольствием он задевал Антония. На каждом шагу подчеркивал все его ничтожество. Антоний, помня былое, отмалчивался. При переходах, не обращая внимания на колкости мальчика, беседовал с Цезарем.
Октавиан вертелся в седле, сбивал листья, ежеминутно оглядывался, любуются ли им легионеры. Наконец, уронил свой хлыстик.
— Антоний, подними.
Антоний молча поднял. Через несколько минут мальчик снова упустил хлыстик.
— Антоний!
Цезарь быстро сам поднял злополучный хлыстик и заложил за пояс.
Остаток пути триумвир ласково расспрашивал Антония об его домашних делах и успехах его дочери Клодии.
Октавиан возился с медвежонком. Уложив зверька на подушки, завязывал бант.
— Сколько рядов в македонской фаланге? — неожиданно спросил Цезарь. — Я забыл что-то.
— Македонская фаланга, строй пехоты, введенный Филиппом Хромым, отцом Александра...
— Я это помню, — недовольно перебил Цезарь, — интересно знать, сколько воинов в этой фаланге?
— С непобедимой фалангой доблестных македонцев Александр разбил персов и женился на их царевне—красавице Роксане. Она полюбила юного героя. Кроме нее у македонского царя было триста жен...
— Иди сюда. — Цезарь достал школьные записи своего наследника. — Это что за чертеж?
— Укрепления какие—то.
Гай Юлий укоризненно покачал головой:
— Это не укрепления, а чертежи осадных машин. Ты не сам чертил?
— Сам.