— Я не могу идти мимо всех легионеров вот так. — Мальчик стоял босой, нечесаный, в разорванной ночной рубашонке
— Я принесу тебе плащ и сандалии.
Поднимаясь на пригорок, Гирсий с удивлением отметил, что весь лагерь охвачен тревогой.
На лесной тропке он столкнулся с Цезарем. Дивный Юлий быстро шел. Антоний едва поспевал за ним. Лицо Цезаря было растерянно и скорбно. В таком смятении Гирсий ни разу не видел своего вождя.
— Не говори, не говори мне, Антоний, — повторял полководец. — Взбалмошный ребенок в минуту отчаяния на все может решиться. Я сам виноват, мы все виноваты! Нежили, лелеяли, и вдруг сразу натянуть удила...
— Я повелел оцепить лес на сто двадцать стадий и обшарить каждый кустик, — пробовал успокоить Антоний.
— Он всегда так боялся темноты и вот... ушел в ночь. Какое мучение эти любимые дети! Обещай, Антоний, неслыханную награду тому, кто найдет моего сына!
— Вождь, пропажа найдена! — Гирсий отдал салют.
Цезарь круто остановился:
— Где мое дитя?
Гирсий не без юмора рассказал все.
— Прекратить тревогу, — скомандовал Цезарь. — Антоний, смотри, чтоб паршивец не узнал, как я из-за его дурости потерял голову! Мой старый Гирсий, веди его к себе и помни: он для меня не существует. Подожди, — крикнул Цезарь вдогонку, — пожалуйста, разотри этого маленького мерзавца теплой камфорой и обуй в сапожки с козьим пухом. Босиком в такое холодное утро убежал, негодяй!
— Нянек тут нет, — приветствовал Гирсий в своей палатке нового жильца. — Указом Славного Мария рабы и прислужники в походах воспрещены. Вот тебе ложка. Каждому выписывается столько провизии, сколько ему полагается. Тебе ничего не причитается. Захотят легионеры делиться с тобой, будешь есть. Не пожелают — станешь есть что достанешь.
— Откуда достану?
— Не знаю.
Легионеры первой центурии с радостью дали племяннику Цезаря место у котла. Из деревушек, попадающихся на пути, тащили дешевые лакомства и закармливали своего любимца.
Более сообразительные решили, что Цезарь, желая привить сыну любовь к римскому солдату, отдал им на воспитание свое дитя. Другие видели во всем этом самодурство строгого родителя и осуждали вождя.
Разбившись на сотни, легионеры шли крупным шагом. Центурион маршировал сбоку своего отряда. Три центурии объединялись в когорту, три когорты плюс первая центурия, подчиненная непосредственно легату, составляли легион.
Командующие когортами трибуны и легат, начальник легиона, ехали верхом. Остальным коня не полагалось.
Октавиан становился в середину строя, чтобы Цезарь не видел его унижения, и бодро выходил за ворота лагерного вала.
Пройдя две—три стадии, начинал прихрамывать и отставать. Сердобольные однополчане по очереди тащили его на руках.
У вечернего костра присутствие ребенка сдерживало самых отчаянных балагуров. Их собственная жизнь была груба, развратна, жестока, но даже малейшие брызги грязи, которую они столько лет месили по походным дорогам, не должны были коснуться их божества.
Авл Гирсий, уложив своего питомца спать, отправлялся к Дивному Юлию и подробно рассказывал:
— Легионеры избалуют. Они молятся на твоего сына. Октавиан в походе их радость. Запретить нельзя.
Цезарь поморщился:
— Дать коня. Пусть едет рядом с тобой и поменьше возится с солдатами. Да, как он ест?
— Первые дни не притрагивался. Теперь всю миску уплетает.
Цезарь промолчал. Его больно задевало равнодушие Октавиана.
— Кошачья душа, ласков со всеми, кто гладит и пока гладят.
Спросить, вспоминает ли его мальчик, не хотел. Заговорили о делах. Уже провожая легата, Цезарь остановил его:
— Не туши на ночь светильника. Паршивец в темноте боится.
К удивлению Гирсия, на этот раз его постоялец не спал и, сидя на постели, грустно глядел на мигающий язычок ночника.
— Почему не спишь?
— Я никогда не сплю. — Октавиан пристально посмотрел в глаза легата.
Старик понял безмолвный вопрос.
— Не упоминал. Надо просить прощения.
— Никогда не пойду первым, — упрямо шепнул мальчик. Гирсий вгляделся и с изумлением заметил, как изменился ребенок: глаза огромные, скорбные, красиво очерченный ротик страдальчески изогнут. Старого солдата поразило это незаметное чужому взгляду не по-детски сдержанное горе. Мальчик умел быть мужчиной.
Узнав, что Маленький Юлий не желает сдаться первым, Цезарь улыбнулся:
— А скучает! Юлий! Настоящий!
— Пора кончать, — посоветовал Гирсий. — Мальчишка истаял, не плачет, но гаснет молча. Старается. Я ему выдал амуницию, держит в образцовом порядке. Мне помогает.
За походами, странствиями и другими делами Авл Гирсий забыл жениться. Перевалило много за пятьдесят, а ни жены, ни друга, ни детей. Ребенок, да еще сын любимого вождя, целиком занял его сердце. С грубоватым юмором подшучивал он над манерностью маленького горожанина, но в глубине души осуждал Цезаря и жалел мальчика.
— Что это они у тебя македонскую фалангу спрашивают, когда ты родной римский строй не знаешь? Объяснили бы сначала. Известно ли тебе, Октавиан Цезарь, почему твои легионеры непобедимы?
— Доблесть и выносливость римского воина, — школьной скороговоркой начал Октавиан.