Цезаря упрекали в высокомерии, когда он не встал, приветствуя сенаторов, приехавших к нему на поклон в Равенну, но сейчас Дивный Юлий с трудом сдерживал шаг, чтобы не выбежать, как мальчишка, навстречу всадникам. Выхватил Октавиана из седла, прежде чем центурион успел отрапортовать. Октавиан обнял его и разрыдался.
— Антоний избил меня! — Он рванул тунику, и на нежной детской коже Цезарь ясно увидел синие отпечатки большой мужской руки.
— Не может быть! — У Цезаря затряслись губы. — Этот негодяй посмел ударить тебя! Моего сына! Не плачь, милый, не плачь! Иди к сестре, она тебя вымоет с дороги, причешет, а за ужином ты все мне расскажешь.
— Он и моего друга обидел! — Октавиан зарыдал еще сильней и, давясь слезами, рассказал о злополучном кошельке.
А Дивный Юлий подробно расспрашивал центуриона, как они доехали. Чем кормили ребенка по дороге? Как обращался с ним Антоний?
Узнав, что, едва отъехав от ворот школы, Антоний исчез, Цезарь нахмурился:
— Неисправимый гуляка!
Он хотел еще расспросить, но, услыхав дробный конский топот, резко обернулся: к воротам виллы во весь опор скакал Антоний. Цезарь сухо приветствовал его и пригласил пройти в библиотеку.
— Ты позволил себе ударить моего сына, — все так же сухо начал Цезарь, приглашая жестом садиться. — Ударить ребенка — большей низости я себе не представляю!
— Он все врет, я его пальцем не тронул!
— Я видел синяки.
— Ну, может, шлепнул раз-другой. Я Клодию и не так еще взбадриваю. — Антоний, не садясь, показал рукой, как он взбадривает падчерицу. — И никто не говорит, что я поступаю подло, наоборот, все считают, что я выполняю отцовский долг!
Цезарь брезгливо поморщился:
— Расскажи, что это за история с кошельком? Я просил купить от моего имени одинаковые подарки обоим мальчикам.
— У меня нет сыновей, и я не знаю, что мальчишкам дарить. Подумаешь, какой-то чумазый пицен изволил на меня гневаться! Да он отроду таких денег не видел и не увидит! — Антоний быстро прошелся по библиотеке. — И напрасно ты, Дивный Юлий, позволяешь своему ребенку дружить со всякими оборванцами.
— Я рад, что у Октавиана есть друг, — по-прежнему сдержанно возразил Цезарь. — Рад, что он умеет любить. Правитель без сердца, без способности глубоко чувствовать — чудовище!
Антоний промолчал. На его взгляд, вся эта история выеденного яйца не стоит, но Цезарь недоволен, огорчен... из-за этой маленькой дряни, такой капризной и злопамятной, их многолетняя дружба может дать трещину. Плохо, что он перед отъездом не посоветовался с Фульвией. Она всегда знала, как поступить.
— Раздели с нами вечернюю трапезу, — пригласил Цезарь. Но Антоний, несмотря на всю его беспечность, понял, что его приглашают скорей из чувства приличия, чем из желания насладиться его обществом.
В триклиниуме Октавиан, проголодавшись с дороги, уминал свою любимую манную кашу с вишнями и звонко сплевывал косточки. Октавия, любуясь братом, вздохнула:
— Наконец научился кушать! Без уговоров ешь!
— Еще бы! — Октавиан воинственно взмахнул ложкой. — Посидишь на легионерском пайке — научишься жрать!
— Маленький, — ужаснулась Октавия, — как ты говоришь! Дети кушают, а не жрут!
В триклиниум вошли Цезарь и Антоний. Увидя их, мальчик вскочил и выбежал.
— Что с ним. — Цезарь стремительно прошел в атриум. Октавиан стоял у колонны, уткнувшись лицом в ее мраморный желобок.
— Что с тобой? Тебе плохо?
Мальчик резко повернулся. Цезаря поразило, с какой ожесточенностью блеснули его глаза.
— Я не сяду за один стол с человеком, оскорбившим моего друга!
— Антоний не хотел обидеть этого мальчика.
— Да? — зло выкрикнул Октавиан. — Оба вы хороши! Заплатили Агриппе за его любовь ко мне! Пусть Антоний убирается! Пока он в доме — не стану есть!
— Я сам поговорю с Антонием. — Цезарь взял племянника на руки. — А кушать надо...
— Пусть просит прощения! Не буду есть!
Цезарь усадил мальчика на скамью и вернулся в триклиниум. Антоний, Марцелл и Октавия мирно беседовали. Антоний рассказывал что-то очень смешное, и Марцелл хохотал от души, а Октавия смущенно улыбалась. Цезарь быстро подошел к своему гостю и положил руку на его плечо:
— Ребенок ранен больней, чем я думал. Прошу тебя, пройди к нему и скажи, что ты не хотел обидеть его друга.
— Я, взрослый человек, твой ближайший соратник, должен просить прощения у сопливого паршивца? Так ли я тебя понял, Дивный Юлий?
— Ты говоришь о моем сыне, — сдержанно остановил его Цезарь, — и понял ты меня правильно, мой друг Марк Антоний. Ты сейчас же пройдешь в атриум и...
— Это нелепость! Никогда...
— Ты это сделаешь, — спокойно и негромко повторил Цезарь, — и сейчас же...
Антоний махнул рукой. Можно ослушаться приказа, но не исполнить просьбу Цезаря нельзя. Понимая всю смехотворную глупость своего положения, он скрепя сердце вышел в атриум.
Октавиан по-прежнему стоял, уткнувшись в колонну. Антоний осторожно тронул его за плечо:
— Октавиан Цезарь, я не хотел обидеть твоего друга, но поверь мне, мальчику из бедной семьи туго набитый кошелек нужней какой-нибудь игрушки или книжки.
