– Прошу вас, пойдемте, – пригласил он ее к своему столу, мягко положив руку ей на талию.
Пока они шли, Рафаэль заметил, что его помощники и ученики норовят украдкой рассмотреть его спутницу, а старый натурщик с длинной седой бородой, сидевший на обломке римской колонны, тихо ухмыляется. Все они как бы говорили Маргарите, что она далеко не первая девушка, которой великий художник показывает свою мастерскую, и вряд ли станет последней.
– Эти люди знают, зачем я сюда пришла? – спросила она с недоверием.
Рафаэль молчал еще мгновение, пока усаживал ее на стул возле мольберта. Потом задумчиво оглянулся на учеников и лишь теперь понял, о чем она спрашивает.
– Мои люди хорошо меня знают, синьорина Луги.
– Разве мне не стоит этого опасаться?
– Они знают, что вы – новая натурщица для Мадонны, которую я так долго искал. Ваше появление здесь после двух предыдущих отказов уже само по себе чудо. И они знают, как я неописуемо рад тому, что вы передумали.
– Только ради Мадонны, синьор Рафаэль.
– Да, – согласился он без тени улыбки. – Только ради нее.
Маргарита пробыла в мастерской больше часа. Все это время Донато сидел рядом, разрешив Рафаэлю сделать несколько набросков ее лица и шеи. В каждом новом рисунке художник менял лишь какую-то деталь: наклон головы, направление взгляда, контур губ. Один эскиз он выполнил только для того, чтобы найти нужное выражение глаз. Все это время он чувствовал, что девушка с изумлением и восторгом наблюдает за ним, за его сильной рукой, рассматривает волоски на фалангах, длинные тонкие пальцы и то, как они управляются с мелком, бережно или цепко, чтобы извлечь образ из белого бумажного небытия. Между ними устанавливалась некая связь, когда она вот так наблюдала за ним, а Рафаэль чувствовал власть ее взгляда.
Когда он закончил, сквозь полузакрытые ставни в мастерскую проникал уже не солнечный багрянец, а серый сумрак. Рафаэль проводил Маргариту и Донато, ожидавшего возле камина, до двери. Мастер медлил, тщательно подбирая слова. Он был поражен уже тем, что девушка сама пришла к нему, и понимал, что должен вести себя с ней очень осторожно.
– Вы придете завтра в это же время, чтобы я смог подобрать цвета?
– Завтра мы не сможем прийти, синьор Санти. Завтра у нас очень важный день, мы печем лепешки скьяччата. В такие дни мы продаем очень много фруктовых булочек.
Рафаэль вытащил из кармана камзола пригоршню монет и протянул девушке. Золотые ярко поблескивали на его ладони.
– Этого хватит вашему отцу, чтобы нанять помощника?
Она не двинулась с места, лишь чуть склонила голову набок и смерила его внимательным взглядом. Врожденная грация и толика непомерной гордости, проступившая на ее лице, снова лишили его душевного равновесия.
– Вы всегда все затруднения решаете при помощи денег, синьор?
– Деньги не есть зло, синьорина Луги.
– И не всегда составляют цель жизни, – отозвалась она, махнув рукой в сторону монет и продолжая смотреть ему прямо в глаза.
Конечно, она была права. Он сразу это понял и почувствовал неловкость из-за того, что поторопился с предложением. В ней была какая-то особенная добродетель, которая не переставала его удивлять. Она, определенно, не позволит ему затеять игру, которую он привык вести с женщинами. Нравилось ему это или нет, но он не мог ею управлять.
– Я только хотел сказать, что на эти деньги ваш отец мог бы пригласить помощника, а мы бы тем временем продолжили нашу работу.
– Пекарня – это наше семейное дело, и лично мое, синьор Санти. То самое, к которому я вернусь, как только вы закончите писать вашу Мадонну. Помочь отцу в приготовлении скьяччаты – мой долг. Часть лепешек мы раздаем бедным в церкви. Я не могу бросить своего отца на человека, который ничего не смыслит в нашем деле, даже ради пригоршни золотых монет.
Рафаэль глубоко вздохнул, чувствуя изумленный и осуждающий взгляд Джованни да Удине, стоявшего в другом конце комнаты.
– Ну что ж, хорошо. Когда в таком случае вы сможете ко мне прийти?
Она задумалась.
– В субботу.
По субботам он всегда обедал у Киджи. На этих обедах часто бывал сам Папа Римский. В тех кругах, где вращался Рафаэль, связи и положение сплетались в затейливый узор. С его стороны было бы недальновидным отказываться от приглашения банкира. Если Рафаэля не будет на обеде, вопросов не избежать, особенно учитывая его ставшую притчей во языцех любвеобильность.
Нельзя допустить, чтобы честь Маргариты запятнала его сомнительная слава.
– Вы можете прийти сюда к полудню? – Так у него будет возможность преломить хлеб с Его Святейшеством в доме Киджи, а после бегом вернуться в мастерскую. И волки будут сыты, и овцы целы.
– Как пожелаете.
– Именно так, я бы очень этого желал.
Ему хотелось взять ее руку и поднести к губам, но он изо всех сил воспротивился опасному порыву. Она могла неправильно понять подобный жест. Маргарита кивнула и ушла, а Рафаэль повернулся к Джованни да Удине, который взирал на учителя, сложив на могучей груди руки. Этот плотный малый с седой прядью качал головой, с трудом сдерживая улыбку.
– Если бы я не видел всего своими глазами, то ни за что бы не поверил!