Серебристый предвечерний свет лился сквозь высокие сводчатые окна роскошных конюшен синьора Киджи прямо на Антонио, который убирал стойла, где содержались лучшие английские жеребцы. Несколько мужчин, в роскошных накидках из бархата и парчи и небольших шапочках, украшенных перьями и драгоценными камнями, беседуя меж собой, вошли в дверь и спокойно направились к конюху. Когда они приблизились, Антонио понял, что вышагивающий посередине господин – сам синьор Киджи. Антонио доводилось как-то видеть хозяина, но издали, а сейчас впервые посчастливилось оказаться к нему так близко, и юноша весь похолодел, кожа покрылась мурашками. Как же, ведь рядом с ним само воплощение богатства и могущества!
Мужчины вели речь о приеме с охотой, который в скором времени устраивал понтифик. Для таких празднеств обычно ставили красочные шатры, где приглашенных ожидал обильный стол. А еще для развлечения гостей там играли музыканты. Вот это жизнь, подумал юноша. У них столько свободного времени и денег, что можно запросто разговаривать, как о чем-то обыденном, о папской охоте, обозревая конюшни. Заржала лошадь, и Антонио решил, что судьба предлагает ему счастливый случай, которым грех не воспользоваться, если хочешь изменить свою жизнь к лучшему.
Антонио твердым шагом двинулся вперед, но чем ближе он подходил к знатным синьорам, тем сильнее подгибались его колени. Вот он уже мог рассмотреть серебряное шитье на их одежде и унизанные перстнями пальцы. Антонио низко поклонился, надеясь почтительностью смягчить смысл предупреждения, которое он собирался сделать.
– Прошу прощения, синьоры, – услышал он собственные слова, но голос, их произнесший, показался ему чужим. Антонио редко выражал почтение и еще реже просил прощения. Он замолчал, ожидая отклика. Но его не последовало.
– Синьор Киджи, прошу вас, – позвал он снова, собрав в кулак все скромные душевные силы.
На его счастье, он стоял на пути важных персон, так что им ничего не оставалось, кроме как остановиться перед ним. В то же мгновение он ощутил на себе пристальные и взыскательные взгляды. Его сердце забилось в груди втрое чаще, но он заставил себя сохранять спокойствие, рассчитывая, что хозяин и его гости благосклонно отнесутся к человеку, держащемуся с достоинством.
– Что такое, малый? – спросил один из них, дородный седовласый мужчина с изъеденным оспой лицом и крупным носом.
– Я хочу поговорить с синьором Киджи, наедине, смело заявил Антонио, будто просил о чем-то само собой разумеющемся. На мгновение повисло молчание, потом все четверо, включая самого синьора Киджи, рассмеялись дерзости этой просьбы.
– Возвращайся к дерьму, которое ты убираешь!
– Хватит, хватит, Фредерико, это уже лишнее, – хмыкнул Киджи и коснулся пальцем темной бородки.
– Нет, он должен знать свое место, – заспорил лысый.
– У меня к нему личный разговор касательно синьора Рафаэлло, – перебил их спор Антонио, не желая упускать счастливой возможности.
Киджи выгнул густую черную бровь.
– Похоже, эта напористость все-таки дает ему право ненадолго выбраться из стойла, – заявил он с шутливым великодушием.
– Как пожелаете, – брезгливо пожал плечами лысый. – А мы не станем опаздывать на встречу к Его Святейшеству ради этого разговора.
– Я дам ему минуту, чтобы рассказал, в чем дело.
Киджи сделал пару шагов в сторону от своих компаньонов, и Антонио последовал за ним. Теперь они стояли лицом к стойлам, за резными и расписными дверьми которых обитали самые дорогие скакуны Рима.
– Прежде чем ты скажешь хоть слово, предупреждаю: я не люблю сплетен, – заявил Киджи.
– Я пришел к вам не со сплетнями, а с новостями, которые знаю из первых рук, синьор Киджи.
– Как-то ты мало похож на человека, который мог бы ими обладать.
Вот он, момент истины! Другого шанса не будет. Антонио почувствовал, ему не хватает воздуха.
– Он спит с моей невестой, а теперь еще утверждает, что любит ее!
Киджи каркнул, запрокинул голову назад и разразился громоподобным хохотом, так что слезы показались на глазах.
– Хотел бы я получать одну из его картин каждый раз, когда слышу что-то подобное! – Он покачал головой. – Прости, мальчик…
– Меня зовут Перацци, синьор. Антонио Перацци, – сказал Антонио, чувствуя, как в нем вопреки воле поднимается волна возмущения.
– В общем, тебе будет полезно узнать, что это одна из самых старых песен, которые когда-либо звучали в Риме Антонио. Мне жаль, что ты потерял свою невесту, но, помяни мое слово, она к тебе вернется. Ей просто не останется другого выхода, когда он от нее устанет. Конечно, она уже не будет невинной, но зато сможет доставить тебе больше удовольствия под одеялом!
Киджи, все еще похохатывая, развернулся, чтобы присоединиться к друзьям. Те тоже смеялись.
– Он купил ей дом на Виа Алессандрина, – ровно произнес Антонио, теперь уже так, чтобы это могли слышать остальные. – Ее отец говорит, что она не дает ему работать ни днем, ни ночью и что теперь он редко бывает в мастерской.