Он с трудом подавил улыбку, пытаясь скрыть потрясение, и оглянулся на своих помощников, которые тоже улыбались, глядя на него.
– И как позирование может вам в этом помешать?
– Да разве это пристойно и целомудренно – выставлять женское тело на обозрение незнакомцу, который намеревается изучать его тщательнейшим образом? – И она метнула сердитый взгляд в отца, который разинул рот, изумляясь дерзости собственной дочери.
– Маргарита! – голос Франческо дрожал от гнева, он торопливо отвесил очередной почтительный поклон важным гостям.
– А вы не хотите задать этот вопрос, скажем, Изабелле Арагонской?[2] Или, может, Его Святейшеству? Оба они не так давно с радостью мне позировали. – Он посмотрел прямо на нее. – Не путайте позирование обнаженной с портретной живописью.
– Прошу вас! Синьор Санти, умоляю простить мою дочь!
– Простить
– Боюсь, она унаследовала строптивый нрав своей матери! Поверьте, я радовался этой черте в ней в память о моей дорогой супруге, но сейчас я об этом жалею!
– Скажите, синьор Санти, – проговорила Маргарита, сделав еще один шаг вперед, ее руки были сжаты за спиной, подбородок высоко поднят, выражая не дерзость, но неожиданную уверенность, – неужели вы думали, что, придя сюда разодетым в бархат и серебро, в окружении таких же нарядных господ, легко сможете меня переубедить?
После этих слов собственные поступки и побуждения показались ему очевидными и безвкусными.
– Я бы никогда не подумал, что простая девушка… – и он замолчал, заставив себя остановиться на полуслове. Так от нее ничего не добьешься. Однако было уже поздно.
– Что такое? Вы бы не подумали, что простая девушка из Трастевере сможет возомнить себя ровней такой известной персоне?
Он уже хотел возразить, но не смог, потому что так все и было. Женщины никогда не имели для него особого значения, ему не приходилось за них бороться или прилагать усилия, чтобы добиться своего. Но сейчас он неожиданно для себя оказался в совсем иных обстоятельствах. Он практически не знал Маргариту, а она уже сумела разозлить, запутать и очаровать его в одно и то же время.
Когда он не нашелся с ответом на ее вопрос, она продолжила:
– Вы ошиблись, синьор. Если я и предположила, что великий художник должен иметь при себе свиту, это вовсе не означает, что я лишусь разума при ее появлении перед дверями моего дома.
Джованни да Удине, облаченный в бархат винного цвета, высокий, широкоплечий, видный, с прядью седых волос, придававшей ему особую изысканность, хохотнул, прикрыв рот рукой в перстнях. Рафаэль услышал смешок и немедленно обернулся, наградив помощника выразительным взглядом. У него на языке крутились десятки колкостей, но неожиданно он осознал в неловком молчании, что она не заслужила ни одной шпильки.
Время шло, а Рафаэль должен был еще пройтись белым мелком по карандашному наброску аллегорического Марса для семейной часовни Киджи и завершить несколько других эскизов, чтобы его ученики знали, что должны писать. А еще ему надлежало присутствовать при нанесении завершающих штрихов на фреску в Ватикане. Не говоря уже о том, что выражение лица Папы, восседающего на коне в «Освобождении Рима от нашествия Атиллы», категорически требовало личного вмешательства мастера, причем еще до наступления полудня.
Синьорина Луги была ему по-прежнему необходима, но сейчас он еще не мог ее рисовать, потому что не успел уловить в ней того, что делало ее воплощением Мадонны. К сожалению, он никак не мог изменить того, что позирование ей претит. Рафаэль опустил руку в карман, вытащил кошель с золотыми флоринами и аккуратно положил его на стол между ними. Послышался приглушенный тканью звон монет.
– Нам пора идти, а пока я оставляю вам задаток – часть той суммы, которую готов заплатить, если вы позволите сделать с вас набросок карандашом для картины, изображения Мадонны. Она предназначалась для папы Юлия II, а сейчас я собираюсь повесить ее в церкви Сан-Систо.
Франческо издал звук, напоминавший стон и всхлип одновременно, затем перекрестился.
– Пресвятая Богородица!
– Молитесь, сколько вам будет угодно, синьор Луги, но, ожидая помощи святых в том, чтобы вразумить вашу дочь, не перекладывайте свой долг на них полностью. Поговорите с ней сами. Мы платим хорошо, и я не могу ждать ее ответа вечно. – Рафаэль вежливо поклонился. – Всего доброго всем вам!
– Мастер Санти, еще один вопрос, – раздалось грудное контральто Маргариты.
Рафаэль обернулся.
В переливчатом розоватом свете римского утра ее лицо светилось, и он сразу понял, что напрасно пытался себя обмануть. Эта девушка была удивительно чувственна и… да-да, притягивала его как магнит. Она разбудила в нем все чувства, а не только вдохновение.
– Могу я узнать, почему вы выбрали именно меня?
