– А почему люди вообще выбирают? – легко ответил он. Ему хотелось говорить дерзости, потому что это было привычно, и защищаться. – Они ведомы чутьем и иногда самой судьбой. В живописи эти две вещи настолько тесно связаны, что я научился просто ценить их, не задавая лишних вопросов. Итак, еще раз, всего доброго! – И он снова поклонился.
– Я тебя не понимаю! – кричал Франческо Луги. Он ударил себя ладонью по лбу и картинно воздел глаза к небу. – Если бы я сам не видел всего этого, то решил бы, что это чья-то злая шутка! Теперь я точно знаю, что ты утратила последние капли разума! Откуда это? Подобное на тебя не похоже! Из-за выдумок твоей матери ты откладывала свадьбу с Антонио в ожидании какого-то чуда. А теперь, когда оно все-таки произошло…
Когда Маргарита была маленькой, ее красивая мечтательная мать рассказывала ей много легенд. Одна из них особенно запомнилась: там говорилось о прославленном – и женатом – императоре Нероне и его любви к Поппее, женщине низкого происхождения. Их связь наделала много шуму в Риме. Когда мать тихим шепотом говорила о том, как Поппея стала самой большой любовью Нерона, а потом его женой, Маргарита угадывала восторг в ее голосе.
«Это может произойти с любой умной и красивой девушкой, – шептала Марина Луги младшей дочери, всегда жадно слушавшей ее истории, укрывала ее и целовала в лоб. – С той, у которой хватит смелости поверить в свои мечты!»
Мать умерла, унеся свои мечты с собой в могилу. Маргарите же приходилось жить в реальном мире.
– Может, ты не так уж хорошо меня знаешь, как тебе кажется, – заявила Маргарита. Она хорошо помнила печальный конец истории о Нероне и Поппее.[3]
Франческо резко отвернулся от дочери.
– Нет! Это невыносимо!
– А как же мы, Маргарита? Ты подумала о своей семье? – встряла Легация, готовясь перейти в наступление. – Разве нам не пригодятся золотые флорины, которые тебе пообещал синьор Санти? Разве они не облегчат жизнь твоему бедному отцу, который мог бы нанять себе помощника и дать роздых своим бедным ногам?
Сестры все время соперничали. Легация первая вышла замуж, но Маргарита была красивее. Легация постоянно подтрунивала над мечтами Маргариты, убеждая сестру поскорее выйти замуж за младшего брата Донато, Антонио, и не стремиться к иной доле. Такое будущее одобрял их отец, и Маргарита уже почти смирилась с ним.
– Не надо говорить так, будто я не хочу ему помочь! – заспорила она.
– А разве не так?
– Она глупа! – рычал Франческо, снова повернувшись к дочерям.
– Может, так оно и есть, папочка Но я не собираюсь позволять кому-либо пользоваться мной!
– Тогда смирись с уделом жены конюха! Лучшей доли Антонио не видать!
– Но ты же сам хотел, чтобы я вышла за него!
– Это было
– И что, я должна кидаться на первый же зов великого художника, как гончая на свист хозяина? Я знаю, чего вы с Легацией хотите! Вы никак не можете забыть роскошные одежды и свиту! Но я не готова платить такую высокую цену за твое честолюбие, папочка!
Глаза Франческо сузились, лицо потемнело от гнева.
– У кого это дочь пекаря из Трастевере научилась отворачиваться от кошелька с золотыми флоринами?
– У женщины, которую ты взял себе в жены, папочка!
– Разве она не мечтала о том, чтобы жизнь предоставила тебе такую блестящую возможность?
– Ну уж нет, не с человеком его репутации! Моя мать вышла за тебя замуж, несмотря на то что все советовали ей этого не делать! Она не слушала никого, доверяясь только своему сердцу. Разве не это ты нам всегда говорил? Ей от жизни нужны были не блестящие возможности, а любовь!
Франческо покачал головой и тяжело вздохнул. Его глаза неожиданно наполнились слезами.
– Упокой, Господи, ее душу! Это чистая правда. Ну что ж, помоги нам Бог… ты так на нее похожа.
Около полуночи, когда мастерская опустела и наполнилась прохладой, Рафаэль остановился перед портретом, на котором еще не просохла краска. Рядом на столе, покрытом тканью в цветных брызгах, стояла большая бутыль с вином, деревянный сосуд, в котором мыли кисти, и деревянные стаканы, где их держали. Художник замер, разглядывая портрет, потом взял кисть из жесткой кабаньей щетины, смешал на палитре коричневую и оранжево-розовую краски и стал наносить мазки на холст. Под его уверенной кистью возникала, как живая, плоть руки с просвечивающими сквозь кожу венами.
