– В осознании собственного таланта нет ничего предосудительного, Себастьяно, – заступился за Рафаэля да Удине. – Этому-то ты должен был научиться у Микеланджело, даже если ему не удалось сделать из тебя художника!
Рафаэль потер заболевшую руку. Пальцы на ней начали быстро отекать.
– Неужели в свите великого мастера никто не имеет собственных соображений? – съязвил Себастьяно, оглядываясь в поисках единомышленников.
– Твой вид действительно вызывает пропасть соображений, – произнес Рафаэль, стараясь не морщиться от боли в руке. – Но ни одно из них не стоит того, чтобы на него тратили время.
– Ты обесчестил одного из величайших мастеров, синьора Микеланджело Буонарроти, и я этого так не оставлю! – продолжал кричать Себастьяно, когда Рафаэль снова повернулся к нему спиной, и был подхвачен под обе руки учениками. Один из них тащил Себастьяно, схватив его за загривок.
– Если Микеланджело сердит на меня, я уверен, что он найдет способ самому поквитаться со мной! – крикнул Рафаэль.
– А я считаю за честь сделать это за него, пока его самого нет в Риме!
– Конечно! Не можешь сам – попроси друга! – поддел Пенни, пьяный настолько, что ему не терпелось затеять бой.
– Не стесняйтесь, Джанфранческо! Оскорбляйте меня! Только клянусь небесами, мы еще посмотрим, кто будет смеяться последним!
– Неужели Рафаэль виноват в том, что в твоих работах нет ни композиции, ни цвета, ни стиля? – не унимался Пенни. – Таким простым вещам могут научить даже такие учителя, как Микеланджело!
– А что, ведь он правду говорит! – вторил да Удине с озорной улыбкой.
– Рафаэль – вор! – бесновался Себастьяно. На его шее вздулась и пульсировала жилка. – Он открыто скопировал сикстинских сивилл и пророков моего учителя, чтобы использовать в своей росписи часовни Киджи!
Я видел это своими глазами! Я был свидетелем этого воровства!
– Ты прекрасно знаешь, что художники интересуются работами друг друга, – отмахнулся да Удине. – Рафаэль не делал ничего такого, чего не делал ты!
– Джулио, пожалуйста, проводи меня до лошади, – попросил Рафаэль, держа на весу пульсирующую руку. – Хватит с меня веселья на сегодня.
На улице, в сгустившихся сумерках подставляя горящее лицо свежему ночному воздуху, Рафаэль кутался в плащ и злился, что позволил втянуть себя в перепалку. Более того, он нанес удар именно той рукой, которой держал кисть! Себастьяно оказался более опасным, чем он думал, но сейчас, во всяком случае, он знает, откуда ждать удара. Пока он размышлял, из тьмы вынырнули два дюжих молодца в грубой крестьянской одежде, цветом сливавшейся с облезлым фасадом здания, от которого они отделились. Грязные колени и руки выдавали в них крестьян, скорее всего работавших на виноградниках.
В лунном свете Рафаэль смог рассмотреть их грубые физиономии. У одного лицо было изрыто оспинами, мокрогубое, с маленьким пухлым ртом. Из-под низко нависших бровей едва виднелись глубоко посаженные глаза. Он весь лоснился от пота, несмотря на ночную прохладу. Судя по виду, ни один из громил не был поклонником изобразительного искусства. От плохого предчувствия у Рафаэля все сжалось внутри.
– Давайте не будем ссориться, – сердито произнес он, все еще баюкая ноющую руку. – Оставьте меня в покое и дайте дождаться лошади.
– Ну, ты уже догадался, что этого не будет, – буркнул напарник потного субъекта, наделенный не менее отталкивающей наружностью и гнилыми зубами. – Ты обидел синьора Лучиани, а с ним и синьора Микеланджело!
– Вы ничего не смыслите в искусстве! И говорите только то, что оплачено деньгами художников!
Верзилы переглянулись и нехорошо засмеялись. У одного из них по подбородку струйкой стекала слюна. Потом чья-то медвежья лапа схватила Рафаэля за воротник, последовал быстрый удар. Инстинктивно Рафаэль прикрылся раненой рукой, на которую пришелся еще один сильный удар кулаком. Перед глазами у Рафаэля все взорвалось от боли, и в этот самый миг гурьба художников, с которой он пришел развлекаться, высыпала из дверей борделя.
– Учитель! О Матерь Божья! – закричал Джулио. – Они хотят убить его!
Рафаэль споткнулся и упал на мокрые камни мостовой.
Не зная, насколько серьезны раны Рафаэля, Джулио и другие побоялись вести его домой, на Виа деи Коронари, которая была на другом конце города. Вместо этого они на руках отнесли мастера по темным улицам в мастерскую, а Джованни вел под уздцы его лошадь. Осторожно уложив раненого на соломенный тюфяк, Джанфранческо Пенни быстро нашел несколько бархатных накидок, которыми пользовались натурщики, и мягких подушек, чтобы подложить под голову учителя. Джулио влил в рот Рафаэля пару глотков крепкого вина – сам тот не смог бы удержать стакан в руках – и потом помог снова лечь. Пенни отер ему бровь влажной холодной тряпицей.
Джованни да Удине привел одного из папских лекарей, но еще до прихода врачевателя раздувшаяся рука была аккуратно уложена на дощечку и перевязана мягкой тканью. Больше они ничего не могли сделать для мастера. Тревога их была почти осязаемой. Все собравшиеся возле учителя знали, что может произойти с ними, если он больше не сумеет писать.
