Снаружи соленый влажный воздух сразу же остудил мысли, а заодно донес звуки салмы с кормы. Я пошла на звук и вскоре присоединилась к группе адептов, что полукругом расселись вокруг боцмана, кто на чем. Ливемсир нежно перебирал струны, словно гладил любимую, и задумчиво смотрел на море.
– Что тут?.. – начала было я, но сидящий ближе всех ко мне здоровяк Но́лде с моего факультета шикнул:
– Тихо, не мешай ему настраиваться.
Я понятливо замолчала, и не прошло и минуты, как Ливемсир запел нежную найниэ. Слова мы не понимали, но это было не важно – волшебная мелодия вкупе со звенящими, как весенняя капель, звуками эльфийского дотрагивалась до самого сердца, сжимала его в кулаке и держала в тревожном напряжении. Затем я все же узнала балладу, которую он пел, – мы проходили ее на занятиях по литературе других народов еще на первом курсе. Но одно дело читать текст в манускрипте, продираясь через сложные эльфийские руны, и совсем другое – слышать, как ее исполняет настоящий живой эльф, аккомпанируя себе на чарующей салме. Ветер и тот сперва утих, словно прислушиваясь к мелодии, а затем стал завывать в такт. Я чувствовала, что по щекам текут слезы, но ничего не могла с собой поделать.
Ливемсир бросил на меня извиняющийся взгляд, закончил балладу и почти без перехода вновь ударил по струнам. В этот раз дерзко, звонко, по-залихватски затянул моряцкую песенку, которую тотчас подхватили другие голоса.
Я быстро огляделась по сторонам и поняла, что кроме адептов пение Ливемсира собрались послушать и свободные члены команды. Капитана Лаирасула не было, но вот старпом стоял недалеко от нас, прислонившись плечом к деревянной перегородке. Дальше у борта замерли еще несколько матросов.
Под конец песни даже адепты уже притопывали и подхватывали незатейливый мотивчик. А я вот почему-то никак не могла успокоиться. Вероятно, дело было не в эльфийской балладе – просто со слезами выходило скопившееся напряжение. Я еще никогда не покидала семью так надолго, не уезжала из дома. Конечно же, я отчаянно скучала.
Увы, плакать красиво и возвышенно, как это полагается благородным маирам, я не умела. Матушка в свое время немало намучилась с этой моей особенностью, но так ничего и не смогла сделать. От слез мой нос тотчас опухал, а по щекам расползались красные пятна, которые были особенно заметны на моей бледно-фарфоровой коже. Не желая показываться в таком виде перед остальными, я резко отвернулась и сделала шаг назад. И сходу влетела в чью-то грудь. От неожиданности я резко вдохнула. Меня окутал аромат летнего леса, пряный и насыщенный. Нагретый солнцем джераббс, влажный мох, липовые соцветия… Я зажмурилась от удовольствия, а затем медленно открыла глаза, перевела взгляд выше… и наткнулась на непроницаемое лицо посла Анарендила.
Хоть Анарендил сохранял внешнюю невозмутимость, в глубине его изумрудных глаз полыхало зарождающееся бешенство.
– Amin feuya ten’ lle[2]! – прошипел он, почти не разжимая губ.
Я вспыхнула.
Нет, я, конечно, плоховато знала эльфийский. Все-таки это довольно сложный язык, а учить его я начала только в академии, но… неужели он сейчас сказал, что я его раздражаю?! Я открыла рот, чтобы дать отпор наглецу, – неважно, посол он там или нет, но так разговаривать с маирой непозволительно! – но он опередил меня и рявкнул:
– Ливемсир, тебе заняться нечем? И что за выбор песен, ты не в кабаке! Столько достойных эльфийских баллад…
Боковым зрением я увидела, как матросы и старпом попятились и скрылись из вида. Связываться с послом никому не хотелось. А меня это окончательно разозлило.
