– А куда я денусь?
– Тут еще, – подал голос солдат. – Похоронили мы Максима Максимовича. Как вы и велели – на кладбище гастов. Все честь по чести. Крест там…
Корнилов внимательно следил за пальцами солдата, которые теребили пуговицу нагрудного кармана. Сердце Юрия забилось чаще. Какой сюрприз его ждет? Кладбище гастов. Честь по чести. Крест и…
– Вроде, никого из посторонних на кладбище не было, – рассказчик пожал плечами, наконец, справился с пуговицей и протянул Юрию вчетверо сложенный тетрадный листок. – А когда уходить собирались – на могиле это нашли. Камешком записка была придавлена. Может, и ерунда, но вам все же решили показать.
Степан опередил Корнилова. Первым схватил бумажку, развернул, прочел послание.
– От це дела, Юрец! Максимыч-то… Вроде как и не при делах.
Юрий выдернул листок из рук Стука. Первым, что увидел, был черный шахматный король в нижнем правом углу. Твердым, каллиграфическим почерком на листке было написано очередное письмо Конструктора:
Корнилов прикусил губу. Итак, злой гений Рублевской Империи жив. Конструктор просто и элегантно подставил Максима Максимовича, и они купились! Ладушки. Пусть он жив. А что означает эта шарада с Томским, Кропоткиным и ледниковым периодом? В том, что это не просто рассуждения, а загадка, Юрий не сомневался. Конструктор никогда и ничего не делает просто так. Если говорит «гоп», то обязательно прыгает. Вот сука!
С такими мыслями Корнилов шел в Пирамиду, где устроили раненого полковника Хорошева. Бамбуло шагал рядом – хмурый и молчаливый.
Хорошев встретил посетителей сидя на кровати. Бледный, почти такой же белый, как бинт на его плече, он улыбнулся.
– Здорово, братки. Я, часом, не пропустил банкета, посвященного победе? Думаю, пара стаканов водки окончательно поставят меня на ноги. Эй, вы чего такие кислые? Что-то случилось?
– Случилось. Конструктор жив, – Юрий отдал Сергею записку. – Ты вовремя очухался. Как думаешь, на что намекает наш заклятый друг?
– Черт его знает. Кропоткин. Анархия. Ледниковый период. Это – епархия Томского. Кстати, почему я его не вижу?
– Толян улетел. Просил передать извинения. Ему пришлось спешить – лекарство, приготовленное Хилой, могло испортиться.
– Так-так. Улетел. На автожире?
– А разве в Жуковке есть другие летательные аппараты?
– Нет, – полковник закрыл глаза, прижал указательный палец ко лбу. – Кропоткин. Ледниковый период… Боже мой! Когда он улетел?!
– Часа полтора назад. В чем дело, Сергей?
Хорошев, морщась, вырвал из вены иглу капельницы.
– Где моя одежда?! Одежду сюда, будь все проклято!
– Сергей! Объясни, что произошло! – Корнилов почти кричал.
– Какая температура на улице?
– Ну, утром холодновато было, – ответил Стук. – Потом потеплело… Сейчас – чуть ниже нуля. А причем тут…
– Притом! – Хорошев вырвал из рук подоспевшего солдата свои галифе. – Надо спасательную экспедицию снаряжать. Если, конечно, еще есть, кого спасать. Ледниковый период… Вы, ребята не в курсе того, что произойдет, если винт автожира обледенеет? Вижу – не в курсе. Так вот: хорда у лопасти ротора маленькая, скорости обтекания – большие, поэтому искажение профиля льдом происходит гораздо быстрее, чем, скажем, на крыле самолета. Сечете? Автожир ни в коем случае нельзя использовать, если есть хоть малейшая вероятность обледенения! Конструктор предупредил нас о том, что Томский не долетит до Москвы!
– Конструктор, – Корнилов до крови прикусил губу, пытаясь схватить за хвост, промелькнувшую в голове мысль. – Максим Максимович – не Конструктор… Хила. Писатель Честертон. Злой рок семьи Дарнуэй… Степан, Серега, снаряжайте спасательную экспедицию, а я – в библиотеку.
