– Что молчим, будто на похоронах? – спросил Стук. – Случилось чего?
Вместо ответа карлик поднял глаза вверх. На краю раздвижной крыши рядом с радаром стоял Максим Максимович с автоматом в руках.
– Ну, вот, все в сборе. Нам надо поговорить. Но прежде, чем начнем, всем бросить оружие.
– Ага! – усмехнулся Юрий. – Разогнались. А ты, Конструктор, нас перестреляешь.
– Если выслушаете меня, никакой стрельбы не будет!
– Он ранил полковника, – сообщил Носов.
– В руку! – отрезал доцент. – Только в руку. Иначе Хорошев пристрелил бы меня. Повторяю, бросайте оружие!
– Хорошо, – Корнилов расстегнул кобуру, взял пистолет двумя пальцами и, опустившись на корточки, положил на бетонный пол. – Толик, брось «калаш», Степан, ты тоже. А вы, Максим Максимович, держите себя в руках. Вы же умный человек. Я уверен, что мы договоримся.
– Обязательно. Но сначала говорить буду я. Отлично. Теперь пусть каждый отшвырнет свой ствол ногой. Без резких движений, друзья мои, без резких движений. А потом – руки вверх.
Корнилов первым выполнил приказ. Остальные последовали его примеру. Томский бережно поставил на пол свой драгоценный чемоданчик.
– Максим Максимович, – заговорил Корнилов, – к чему все это? Мы же друзья… ну, по крайней мере, были друзьями. А Томский тут вообще ни при чем. Ему надо спешить. Дайте Толику улететь, а у нас будет еще предостаточно времени для бесед.
– Надеюсь, мы и останемся друзьями, Юрий. А Томский никуда не полетит. Еще слово о полете, и я начну стрелять по гироплану.
Всего в нескольких метрах от себя Юрий видел кнопки привода раздвижной крыши. Надо говорить. Отвлечь внимание Конструктора и закрыть крышу ангара.
– Вас будут судить, Максим Максимович… По справедливости. Учтут все ваши заслуги…
– К черту заслуги! Речь не об этом! Я…
Договорить Конструктору помешал глухой стук. Раненый Сергей Хорошев потерял сознание и упал. Это на мгновение отвлекло внимание Максима Максимовича, и Юрий, понимая, что другого шанса не представится, прыгнув к стене, ткнул пальцем в черную кнопку. Загудели электродвигатели. Реечные механизмы на стенах и штоки пришли в движение. Крыша сдвигалась, но у Конструктора все еще оставалось время на то, чтобы подстрелить кого-нибудь из людей внизу. Возможно, так и случилось бы, если бы не Томский. Он упал на пол, перекатываясь на живот, схватил пистолет Корнилова и перевернулся на спину.
Тах-тах-тах!
Три выстрела разделяли доли секунды. Максим Максимович покачнулся, его «калаш» с лязгом ударился о бетонный пол. Вслед за ним рухнул вниз и сам Конструктор.
Юрий подбежал к нему. Одного взгляда было достаточно, чтобы понять: Максим Максимович уже не жилец. Вокруг головы его, подобно зловещему багровому нимбу, расплывалась лужа крови, а глаза быстро мутнели. Он почему-то улыбнулся Корнилову.
– Холодно… Слишком холодно. Лед… Никто никуда не полетит…
– Сдался вам этот полет! Томский и Вездеход случайно оказались втянуты в наши разборки. Старайтесь поменьше говорить. Берегите…
Но Максим Максимович уже ничего не слышал. Глаза его сделались неподвижными, а на губах застыла улыбка.
Стук успел сбегать за помощью. Хорошева перевязали, уложили на носилки. В сознание он так и не пришел. Для Максимыча принесли черный пластиковый мешок. Юрий сам застегнул на нем «молнию».
– Жаль. Интересный был мужик. Чего ему не хватало?
– Азарта, игры, – предположил Степан. – Из-за этого у него крыша и протекла. Вот я, например, тоже в картишки перекинуться не прочь…
– Завязывал бы, – посоветовал Анатолий. – А то у самого крыша прохудится.
– Да, Степа. И по поводу крыши, – подхватил Корнилов. – Как же вы так опростоволосились?
– Да это все Хорошев. Никто крышу до вашего прихода раздвигать не собирался. На кой, спрашивается? А полковнику температуру наружную зачем-то измерить понадобилось. Конструктор же наш, оказывается, только этого и ждал. Мы его по подземельям искали, а он на крыше нас караулил. Дальше все как по нотам: Серега пистолет выхватил, а Максимыч в него и пальнул. Заставил меня и Колю оружие бросить. Тут вы…
– А ведь мог бы натворить дел напоследок, – Юрий посмотрел на двоих солдат, дожидавшихся разрешения унести труп Максима Максимовича. – Похороните его, как полагается. На кладбище гастов.
В ангар вбежал еще один запыхавшийся солдат.
– Товарищ Корнилов, товарищ Корнилов! Разрешите доложить!
– Ну, что там еще?
– Эта певица. Разина. Она объявила голодовку. Вопит, чтобы ее выпустили и… похоронили в Пирамиде. По египетскому обычаю. Вместе с Тодором и Михаилом. Заявляет, что так поступали со своими домашними животными все фараоны.
– Лихо. От души. А что эти двое?
– Жить хотят. Уговаривают мамулю, чтоб с похоронами не торопилась.
– А Бронкс?
– Толстяк татуированный? Нет. Этот пока голодовку не объявлял. Жрет за четверых. А еще поет. Рэп. Матом.
