Через полминуты разборок и непоняток – очень интеллигентных, впрочем, – кабинет удалось, наконец, очистить от посторонних. Еще через минуту Билялов уяснил суть поручения, с которым прибыл Иваньков сотоварищи, и принялся кричать, что это вмешательство в сугубо интимный процесс и вообще маразм, отключить все системы ведения и наблюдения аэропорта невозможно, и мало ли, что он уже месяц не принимает никаких самолетов – вы что, хотите дыру в воздушном пространстве страны на сорок тыщ квадратных километров, хотите, чтобы на наши головы самолеты начали падать? Что значит, лучше, чтобы бомбы? Какие на хрен бомбы? Какая в жопу Америка, старлей, ты что, всерьез, что ли? Вы там с Магдиевым больные на весь пупок?. Ну куда тебе в диспетчерскую, старлей – без обид, ладно? – но ты ж там как этот у ворот будешь. Ну а сейчас совсем глупость сказал. Ну пойдем, спросим, и если чушь ляпнул, прощаемся, лады? Лады.
Но начальник диспетчерского центра Семен Вахрушев, сидевший за неказистым столиком в самом дальнем углу зала управления воздушным движением, тот самый мозгляк из-за стола у окна (зря его из директорского кабинета выгнали, оказывается) подтвердил, что за последние три часа через воздушное пространство, контролируемое казанцами, действительно, не прошло ни одно воздушное судно, хотя должно было пройти по меньшей мере шесть. И по этому поводу аэропорт «Казань» уже связался и с соседями, и с федералами – и те не очень внятно, но очень старательно рассказали насчет временного перехода на резервные воздушные коридоры, через Уфу и Самару, в связи с какими-то необъяснимыми, но важными особыми причинами – притом призвали не терять бдительности и продолжать дежурство в обычном режиме.
– Вопросы? – сказал Неяпончик, обернувшись к Билялову. Вопросы у Билялова были, масса, самых разнообразных, но Иваньков невежливо задавил процесс в зародыше, скомандовав:
– Гасим все к едрене Жене.
– Что значит все? – не понял Вахрушев.
– Значит, на хер весь аэропорт гасим, маяки ваши, рации, позывные там, лампочки на крыльце – все, что можно и нельзя.
– Зачем? – еще больше не понял Вахрушев.
– Чтобы семью свою спасти, дядя Сема. У вас жена, дети в Казани сейчас? Вот. И на них вот сейчас бомбы штатовские полетят и ракеты, по наводке вашего аэропорта.
– Да чушь это! – воскликнул Билялов.
Вахрушев, что характерно, молчал, стремительно бледнея.
– Потом, Азат-абый, родной, потом, ладно? Дядя Сема, покажите, где здесь… Мансур, Виталик, помогите.
Следующие две минуты Билялов и Иваньков провели в центре диспетчерского зала, отвернувшись друг от друга и потому не зная, что стоят в совершенно одинаковых позах неравнодушных наблюдателей – ноги расставлены, кулаки в карманах брюк, взгляд сквозь брови. Остальные специалисты разных областей, занимавших зал, деловито или суетливо бегали по помещению, щелкая рубильниками и тумблерами, которых оказалось чертово множество, или переговариваясь с прочими службами аэропорта по поводу немедленного обесточивания объектов. Билялов торчал совершеннейшим столбом, никак не реагируя на употребление своего имени всуе – без этого местные доброхоты уговорить коллег выполнить нетривиальный приказ явно не могли, молодец, начальник, в кулаке хозяйство держит. Когда суматоха улеглась, начали гаснуть последние лампочки и индикаторы в зале и видимых окрестностях, и стало понятно, что воздух за окнами уже наливается голубеньким сумеречным соком, Билялов всем корпусом развернулся к Иванькову и сказал:
– Если, не дай бог, что случится, ты, парень, ответишь.
– Легко, – сообщил Сергей и собрался развить мысль, но вместо этого воскликнул:
– Здрасьте, на фиг! А это что за дела?
Здоровенная центральная установка, которую Вахрушев загасил лично и первой, с нежным писком зажглась меленькими четкими огоньками и разноразмерными экранами – сначала по левой консоли, потом по правой, а затем и по всей многоярусной поверхности.
Иваньков, крича «Кому тут жить надоело?» и прочие неуютные лозунги, бросился к нарушительнице спокойствия – но не обогнал Вахрушева, который принялся ощупывать установку с разных сторон, потом зашел сзади и чем-то жирно щелкнул. Огоньки резко погасли. Серый выдохнул, а Вахрушев вышел из-за корпуса, но отходить в любимый дальний угол не спешил. Он не ошибся: через десяток секунд установка пискнула и вернулась к жизни раз и навсегда отработанным порядком.
Вахрушев повернул к Иванькову совсем уже бледное лицо и сказал:
– Так не бывает. Она обесточена, абсолютно, она не может работать.
– Терминатор-четыре. Бунт машин, – отметил Неяпончик. – Где у вас подстанция?
