Евсютин снова пожал плечами.
– Не купили, я знаю. – Придорогин помолчал, потом продолжил: – Значит, Володя, тебе ехать пора, и так из-за нас ребят на собрании третий час мурыжат без света. Фимыч, они там что, кино смотрят?
– Да не первое уже, наверное, Олег Игорич, – посмотрев на часы, сказал Василий Ефимович. – Я попросил программку часа на три подобрать, это вся существенная оперативная съемка последнего полугодия. С докладами часов пять будет.
– Фимыч, ведь ни в кого верить нельзя, только в тебя – да в жену, и то от дурости, – с удовольствием сказал Придорогин. Потом всем корпусом развернулся к Евсютину:
– Володя. Ты сейчас на острие атаки. Не скажу, что от тебя зависит все. Но от тебя зависит почти все. Россия от тебя зависит, Володя, – сказал Придорогин, вставая и протягивая руку. – Ты это понял?
– Я все понял, Олег Иванович, – ответил Евсютин, отвечая на пожатие и машинально отмечая, что оно все такое же крепкое.
– Ты меня не подведешь?
«Говно вопрос», жутко захотелось сказать Володе. Последние несколько минут он холодел от восторга и сладкого ужаса, прикидывая открывающиеся перспективы. С неба по веревочной лесенке спустился добрый боженька, который вынул из складок хламиды, или в чем там боженьки ходят, билет в рай, и сказал: он твой. И умирать для этого совсем необязательно. Евсютин никогда особенно не увлекался историей, но из читанного в юности Пикуля, без которого тогда было никак, смутно помнил, что стать фаворитом императрицы в смутное время оказывалось совсем несложно. Сегодня на пикулевские сюжеты рассчитывать не приходилось: время уже года три как не считалось смутным, Придорогин сроду не был императрицей, и, наверное, уже не будет, – а сам Володя еще в ранней студенческой юности сообразил, что не обладает ни особым экстерьером, ни изощренным умом. Просто чудо случилось, масть легла. Легла так, что открыла серенькому капитану забитой спецслужбы дорогу… Куда именно, Евсютин не решался представить. Да и чего там было представлять – ему, как молодому из песенки для фильма «Цирк», открылась дорога по направлению «Везде». И ничего для этого не требовалось – только исполнять свой долг и, может, немножко держать нос по ветру, дующему из московского, а не казанского кремля. Причем опасности простыть на этом ветру не было никакой: нынешняя смута откровенно относилась к быстротекущим и была обречена на быстрое подавление. И еще ничего не сделав, Володя неведомо для всех стал фигурой повыше всего регионального начальства. Он стал Офицером, Которого Знает Президент. А через пару-тройку недель ему предстояло превратиться – ну, не в спасителя России (этой должности суждено оставаться вакантной во веки веков, аминь) – но Личным Представителем Президента. Неважно в каком качестве – да в любом, хоть помощника ассенизатора. Это не впадло, если ассенизатор – Придорогин. Что будет дальше, прикидывать было страшно до истерики. Но будем считать котлеты по мере появления мух. К слову о том, что вопрос – говно.
– Я не подведу, – сказал Евсютин.
Две секунды Придорогин не выпускал руки капитана, глядя тому в лицо. Потом хлопнул левой рукой Володю по плечу и серьезно сообщил:
– Ты уяснил, конечно, что весь день сегодня провел на собрании. Василий Ефимыч тебя вкратце с основными тезисами докладов познакомит, на всякий пожарный. О том, что конкретно тебе делать и как выходить на связь, он тоже расскажет. Рад был знакомству, капитан. Счастливо.
Володя мотнул головой, надеясь, что это у него получилось не слишком по-белогвардейски, и направился к улыбавшемуся у двери Фимычу. Что говорить, он просто не знал. На пороге Евсютин затоптался, придумывая, как бы поизысканнее попрощаться. Придорогин, с интересом наблюдавший за его эволюциями, опередил:
– Я всегда знал, что контрразведка круче разведки. Я когда капитаном был, щеки «Сашей» смазывал, а все коллеги завидовали, потому что им по должности «Шипр» полагался. А тут что, «Эгоист»?
– «Фаренгейт», – мрачно ответил Володя, мысленно проклиная всю Удмуртскую Республику с ее бескрайними просторами, Калашниковыми и «Тополями-М».
– Я ж говорю, молодец, – с удовольствием сказал Придорогин.
– Счастливо вам, Олег Игоревич, – буркнул Евсютин, чувствуя, что уши вспыхнули как рубиновые звезды Кремля, и юркнул в любезно открытый Фимычем проем.
Только вырастет новый мальчик
за меня, гада, воеать.
