Тут Лену этот сладкий мужичок достал. И запах его, и завидное умение без мыла влезть куда угодно, и реакция ее девок. Ладно Валька, мелкая дурочка, но все равно ведь система свой-чужой работать должна, а тут вон – чуть не на колени джинсовые забралась. Самое обидное, что Ризаевич этот снайперски сумел подцепить гордую Светку на единственно возможный крючок. Из всех светкиных недостатков пристрастие к шипучкам было самым необоримым – и вот она уже вплыла гаммельнским полушагом в купе и присела в ожидании идиотской колы, от которой только больше пить хочется. Лена уставилась в улыбающееся усатое лицо и спросила – может, слишком резко, но хватит, наверное, уже:
– Вы переодеваться сейчас не будете?
– Да нет, вот Юдино проскочим, и тогда, пожалуй…
– Тогда, с вашего разрешения, мы переоденемся, – сообщила Лена и подумала, что сейчас она девкам такое выдаст – до Вологды будут на каждый вздох разрешения спрашивать.
– Так Юдино же, станция сейчас, – сказал Сергей Ризаевич, упорно улыбаясь.
– Ничего страшного, зато качать не будет. Вы позволите? – слегка повысив голос, осведомилась Лена.
– Ой, ну что за спешка, в самом деле. Вот Юдино проскочим, и тогда, – успокаивающим тоном завел сосед, и этого тона Лена вынести не могла.
– То есть вы решать будете, когда нам переодеваться? В таком случае, – решительно поднимаясь, сказала она уже в почти скандальной тональности, – я немедленно иду к проводнику, и вы пробкой вылетаете из нашего купе!
Лена, сделала неловкий шаг к выходу, минуя ноги испуганной Светки – и тут же дверь в купе с грохотом затворилась. В полуметре от носа Лены. Она замерла, лихорадочно соображая, что происходит – толчков, способных толкнуть дверь по пазу, вроде не было, значит, кто-то нечаянно закрыл ее снаружи. Лена схватилась за ручку и сильно дернула, едва не потянув плечо. Дверь не шелохнулась. А голос за спиной произнес:
– Елена Викторовна, я вас умоляю, не надо так беспокоиться. Проедем Юдино, дождемся Владимира Геннадьевича – и все будэ чотко.
Вовкина фраза вспыхнула в голове Лены, как искры от оплеухи. Она медленно обернулась. Сергей Ризаевич сидел, небрежно опираясь спиной о стенку и слегка обнимая за плечи притихшую Валю. Левой рукой он вытягивал из нагрудного кармана бордовое удостоверение.
И теперь для меня номера телефонов как шифры.
Придорогин не смог бы обойтись без своего человека в Казани – это было очевидно, и к доктору не ходи. И Гильфанов знал, где его искать – помимо родной конторы никто необходимых Придорогину кондиций воспитать просто не мог. Впрочем, Придорогин ничего мимо родной конторы и не видел, она ему как контактные линзы была.
Против того факта, что счастливцем оказался Евсютин, медицина также была бессильна. Достаточно было взглянуть на сияющую значительным бронзовым отсветом морду скромного заместителя начальника второго отдела, чтобы понять – от большого светила это отсвет, от очень большого. Конечно, Евсютин сдерживался как мог, а мог неплохо. Но все равно ситуации порой возникали вполне клоунские. Как, например, в начале июня, когда Гильфанов ненадолго забежал в отдел и тут же был вызван к начальству, а в приемной Уткина оказалось, что председатель чем-то занят и просит пару минут подождать. Лидия Михайловна сообщила это с традиционным сочувствием к Гильфанову (руководство конторы и приближенные к нему люди были в курсе, что гильфановская команда второй месяц пахала по какой-то сверхважной и сверхсекретной теме, и отвлекать ее на текучку и протокол было негуманно) и неодобрением к обстоятельствам, заставляющим главу конторских аналитиков терять драгоценное время.
Потеря оказалась незначительной – уже через минуту из-за начальственной двери появился Володя Евсютин. Вышел он неправильно. От начальства положено выходить с облегчением, или с горящей задницей, или с жаром в глазах, каковой жар является только бледным бликом кипения мыслей в мозгу, заваренном начальственным распоряжением. Евсютин вышел как ревизор от подопечного – деловито и сосредоточено, так, словно за спиной остался не грозный генерал Сан Михалыч, а оперуполномоченный райотдела, только что подвергшийся строгой, но справедливой проверке. А когда увидел скромно листавшего газетку Гильфанова, не бросился пожимать ему руку, а кивнул – причем не с обычной сдержанной и уважительной, а широкой и ехидной улыбкой. Гильфанов, секунду подумав, заулыбался в ответ и сделал ручкой. Евсютин в ответ открыл наружную начальственную дверь и сделал приглашающий жест, словно ласковый швейцар. Гильфанов покосился на Лидию Михайловну. Та была тетка ушлая, явно сообразила что-то, что не до конца еще сообразил Гильфанов, а потому внимательно изучала лежавший перед нею карандаш, не рискуя поднять глаза. Ильдар подумал, что не он этот идиотизм начал, не ему и рыпаться, а потому без спешки, но и без выпендрежа сделал два шага к двери, подавил желание похлопать Евсютина по плечу или там сунуть монетку, и просто вошел в кабинет.
