Согласно базовому плану, акция должна была начаться без пятнадцати девять и уложиться в пятнадцать-двадцать минут. После этого по сигналу, данному группой, к ней должны были прорваться инкассаторские броневички, дежурившие вокруг кремлевской стены – один на набережной Казанки, второй у Спасских ворот, на парковке у мэрии, третий в полусотне метров вниз по склону кремлевского холма, на парковке у здания республиканской Академии наук. Каждый из водителей был обеспечен двойным комплектом документов – как инкассаторских, так и фэсэошных, согласно которым броневички и их обитатели являлись участниками спецоперации, которых строго запрещалось останавливать и задерживать всем, кроме представителей ФСО. Согласно оптимистичным расчетам, прорваться к бетовцам должны были все автомобили, пессимистичным – хотя бы один. Эвакуантам даже при самом негативном развитии событий хватало времени, чтобы добраться до одного из четырех укрытий в историческом центре Казани и дождаться второго этапа операции. Второй этап осуществлялся силами 31-й бригады ВДВ, дислоцированной под Ульяновском, третий – силами дивизии быстрого развертывания, неделю назад передислоцированной из Свердловской области в марийский Волжск. А задача Володи сводилась к столь же веской, сколь бессмысленной формуле Фимыча: «Держи все на контроле и будь готов».
Для Евсютина ни до второго, ни до третьего этапа дело не дошло, а контроль приобрел весьма замысловатые формы. В начале десятого Володя, сканировавший милицейскую волну, удостоверился, что все пропало. Но еще две драгоценные минуты он молча, боясь даже выругаться, чтобы не прослушать чего-нибудь важного, тискал в потной руке трубку, вслушиваясь в суматошные переговоры «соседей» и пытаясь понять, какую команду давать ребятам в броневичках – о прорыве или срочной ретираде. Лишь когда стало очевидно, что «горняков», то есть живых по эмчеэсной терминологии бетовцев, в отряде не осталось – только «степняки», – Евсютин выключил сканер и, не тратя времени на истерики и маты, побежал прочь из домика, с участка и дачного поселка, на ходу набирая первый из трех неотложных номеров. Надо было забыть о мертвых и спасать живых. Игоря Смирнова, ждавшего в инкассаторском броневике на стоянке возле мэрии, спасать было поздно – услышав стрельбу, он выждал несколько минут, а потом, не дождавшись какого-либо сигнала от группы, помчался на прорыв и был расстрелян из гранатометов. Рустик ждавший на набережной, оказался менее впечатлительным: он сразу ответил на спешный вызов Евсютина, выслушал кодовую фразу срочного отхода и неспешно ретировался. По Саниному телефону ответила злая жена, которая сообщила, что этот хрюндель сегодня еще не просыпался. Володя понял, что парнишка с вечера воспользовался традиционным способом отлинять от ответственного поручения, и махнул рукой на Санька и на его судьбу.
На объяснения Мультику много времени тратить не пришлось. Эмиль только коротко выругался, хлопнул ладонями по рулю – как по почкам – и спросил «С нашими что?» «Свалили на хер, – соврал Евсютин. – Давай тоже. Тачку брось как можно раньше». Мультик отвернулся, со скрежетом крутнул стартер и принялся задним ходом выруливать в направлении пригорода. Володя, заводя «десятку», совсем уже без нужды посмотрел на часы – секунды тюкали его правый висок с того момента, как он услышал спокойный еще голос дежурного по городу: «Внимание, есть сигнал: стрельба в Кремле. Всем патрульным и экипажам немедленно на место». С тех пор в голове тюкнуло уже 670 раз. До отхода поездка с девками оставалось полтора часа, до его коротенькой стоянки в Юдино – меньше двух, езды до юдинского перрона было минут двадцать по прямой, но по прямой Евсютин ехать не собирался. Необходимо было еще вывести из-под удара еще пятерых человек, и объясниться с парой могущественных контор. Времени было в обрез.
Через двадцать минут Евсютин съехал в один из давно облюбованных перелесков вдоль объездной дороги, построенной в ходе ремонта горьковского шоссе и в целом федеральной трассы Москва-Казань. До юдинского перрона оставалось полтора десятка километров и три светофора. А главное – Евсютин точно знал, что и в какой последовательности надо делать. Было горько и тоскливо, но к делу это никакого отношения не имело.
