Поколение людей, к которым принадлежали родители Марины, называли «дети войны». Хотя сложно представить не то что мать, даже мачеху, более несправедливую и жестокую к детям, чем война. Детство и отца, и матери прошло под Ленинградом. Годы многое стерли в памяти, но слово хлеб навсегда осталось священнее, чем слово Бог. Выбрасывать хлеб не разрешалось. Засохшие или заплесневевшие кусочки бережно сушились и складывались в пакеты «на черный день». Даже крошки со стола высыпались в кормушку для птиц.
Немецкая речь, вне зависимости звучала она в кино или реальности, вызывала у родителей раздражение и неприязнь. Учить немецкий язык Марине не разрешали. Ни отец, ни мать не смотрели фильмы про войну, они ее помнили. Лишенные пафоса и героизма истории двух подростков, переживших оккупацию, совсем не походили на то, что показывали по телевизору или писали в книгах. Воспоминания родителей больше напоминали инструкцию по выживанию в экстремальных условиях. Наперебой, словно хвастаясь друг перед другом, они рассказывали, как бегали по нейтральной полосе, подбирая тушенку, сбрасываемую американскими летчиками, как стреляли из рогатки птиц и варили из них бульон, как собирали картошку под бомбежками. Одна история, рассказанная мамой, особенно врезалась Марине в память.
«Случилось это в конце зимы сорок четвертого. Уже несколько дней рядом с деревней шли бои, и мы ждали, когда, наконец, придут наши. Немцы уже отступили, но периодически появлялись отдельные группы вооруженных фашистов и врывались в дома в поисках еды, теплых вещей и партизан. Дров не было, хвороста, собранного за день, едва хватало, чтобы немного протопить дом. Мы спали одетыми на печи.
Утром, еще затемно, в сенях послышался шум и немецкая речь. Мама, крикнув: «прячься», побежала к дверям, а я залезла за печку. Раздались выстрелы и мамин крик, я понимала, что нужно спрятаться, но от страха я не могла даже пошевелиться. В дом вошли двое фашистов, один направил на меня пистолет. Раздался щелчок, я зажмурилась, но выстрела не прозвучало. Я почувствовала, как меня подняли. Взяв в охапку, немец понес меня в сторону леса. Когда дом скрылся между деревьев, фашист поставил меня на снег и стал разговаривать со мной по-немецки. Я ждала, когда он, наконец, убьет меня, но он только говорил, говорил, говорил. Мне было страшно и холодно. Я плакала и звала маму. Он достал какой-то сверток, развернул и протянул мне. До этого я никогда не видела шоколад и даже не знала о его существовании. Я смотрела на этот коричневый кусок и не понимала, что немец от меня хочет. Тогда фашист поломал плитку и, взяв дольку, положил себе в рот. Он стал демонстративно причмокивать, показывая, как вкусно. Я тоже взяла кусок. Сначала мне показалось, что он горький. Выплюнуть было страшно, а проглотить — противно. Морщась, я держала его во рту. У нас дома не было ничего съестного, и мне очень хотелось есть. Возможно поэтому, привкус горечи пропал, я проглотила шоколадку и попросила еще. Немец отдал мне весь сверток и ушел. Я не знала, что делать. Сквозь деревья виднелось зарево, обрамленное клубами черного дыма — это горела наша деревня. А я стояла, спокойно и безразлично, отламывая по кусочку, ела шоколад. Он был как волшебный — успокаивал, дарил уверенность и надежду. Чем больше я ела, тем мне становилось легче. Сначала я надеялась, что мама пойдет меня искать. Я вроде и понимала, что фашисты убили ее, но шоколадка словно заколдовала меня. Мне чудилось вот-вот раздастся ее голос, и появится замотанная платком фигура. Взрывы снарядов раздавались все ближе и ближе. Земля дрожала у меня под ногами. Только когда шоколадка закончилась, мне снова стало страшно. Я внимательно осмотрела бумажку, в которую она была завернута, в надежде найти еще крошечку, но нашла только фото: красивая, как настоящая открытка, фотография троих детей. Я раньше не видела таких красивых карточек и, решив, что ее можно обменять на еду, спрятала за подкладку пальто.
Место, где была наша деревня, превращалось в месиво: осколки снарядов пролетали совсем рядом. Оставаться было опасно. Мне никогда не приходилось одной ходить через лес, но выбора не было, и я пошагала в соседнее село».
Марина любила рассматривать это фото. Трое счастливых ребятишек: две девочки лет восьми-девяти и мальчик постарше смотрели счастливыми глазами. Кто эти дети, кто этот немец, оставалось для нее загадкой. Мама не хотела даже слушать о том, что нужно найти этих людей. Запуганная сталинским режимом, она и Марине строго-настрого запретила кому-либо рассказывать эту историю или показывать фотографию.
Марина ослушалась. Сначала выучила немецкий, затем занялась розыском людей с фотографии. Запись на обороте была слишком расплывчатой и малоинформативной, но в словах — «ищите и обрящете» заключен магический смысл. Поиски, затянувшиеся на долгие годы, однажды увенчались успехом.
