Маленькая деревушка Кляйнес Дорф находилась всего в 40 километрах от Франкфурта. Марина остановила машину у дома тридцать семь единственной улицы и осмотрелась. Ограждения у дома не было и узкая выложенная плиткой дорожка, виляя между кустов, вела прямо к входу. Дверь долго не открывали, хотя в окнах горел свет, и слышались голоса. Наконец на пороге появилась немолодая женщина и, вежливо улыбаясь, поинтересовалась целью визита. Марина спросила Франка Хуберта. Женщина замялась, а из глубины дома послышалась старческая ругань, прерываемая сухим заливистым кашлем.
— Гони их прочь! — громко сипел неприятный мужской голос.
Женщина поинтересовалась, что собственно Марине нужно от Франка и пока Марина объясняла и доставала из сумочки фото, на пороге появился старик, опирающийся на ходунки.
— Пошла отсюда, — грубо закричал он и закашлялся.
Марина растерялась и, молча, протянула ему фотографию.
— Что это такое? — возмущено спросил старик, кивая в сторону фото.
— Помните, вы спасли жизнь девочке под Ленинградом?
Старик на мгновенье замер и посмотрел на Марину холодным взглядом бесцветных глаз.
— Не врите, я никого не спасал, — просвистел он, облокотился на ходунки и, взяв в руку фотографию, сощурил глаза.
— Хелен, очки принеси, — прикрикнул он на женщину, и та мигом скрылась в глубине дома.
Старик снова раскашлялся и пристально уставился на Марину.
— Кто тебя сюда прислал? — спросил он.
— Никто, — ответила Марина, напрягая весь свой немецкий, чтобы объяснить вкратце причину визита.
Старик ее не дослушал — приступ кашля согнал его с крыльца.
— Пойдем, — сказал Франк и медленно поковылял в дом. Марина хотела ему помочь, он старик только грубо оттолкнул ее, буркнув, что не нуждается в помощи.
Они вошли в гостиную, и Франк осел в кресло перед телевизором. Би-би-си, рассказывала занимательные истории из жизни бабочек, и разноцветные представительницы отряда чешуйчетокрылых грациозно порхали по огромному экрану.
Хелен дала старику очки, и он долго всматривался в фотографию.
Передача Би-би-си закончилась и телевизор, навязчиво повторив рекламу, приступил к обзору новостей. Франк поднял глаза на экран, и трясущаяся рука зашарила в поисках пульта.
— Хелен, как ты можешь слушать этих лгунов, — закричал он, — выключи немедленно! У них опять во всем виноваты русские! Неужели ты хочешь, чтобы твоих детей отправили на войну? — возмущался он, густо разбавляя свою речь грубыми ругательствами.
Хелен нажала на кнопку, и комната погрузилась в тишину.
— Она жива? — спросил Франк, снова беря в руки фото.
— Кто? — удивленно спросила Марина.
— Девочка, о которой вы мне рассказывали, кто еще? — возмущенно просипел Франк.
— Да она выжила, я ее дочь.
— Хорошо, — сказал Франк. — Зачем она сохранила это фото?
— Вы спасли ей жизнь, — сказала Марина.
Старик весь затрясся.
— Я бросил ее одну в лесу зимой в двадцатиградусный мороз, и это сейчас называется спасти жизнь?
— Но вы могли бы ее убить, — с недоумением добавила Марина.
— Может мне теперь дать медаль за то, что я ее не убил?
Старик покраснел, жилки на висках лихорадочно забились, и пот выступил на морщинистом лбу.
— Папа, выпей лекарство, — взмолилась Хелен, протягивая Франку пузырек с пилюлями.
— Не нужно мне никаких таблеток, — закричал старик, — я здоров. Вся эта фармакология — выдумка докторов, чтобы денег с меня побольше содрать.
Он еще глубже провалился в кресло и закрыл глаза. Лицо его побелело и ничего, кроме громкого свистящего дыхания, не выдавало в нем признаков жизни.
— Чаю хотите? — спросила Хелен почти шепотом у Марины, ставя перед ней чашку и наливая в нее кипяток. Франк приоткрыл глаза и тихо произнес:
— Это фото сделал мой отец в тот день, когда меня призвали в Армию. Это мои сестры: Элиза, — сказал он, указывая на девочку поменьше, — а это Линда, ей было тогда десять. Они погибли в сорок пятом от бомбежки. Англичане прицельно бомбили жилые районы. Он тяжело вздохнул и задумался.
— Это я, — сказал он, ткнув пальцем в худощавого парнишку, стоящего между девочками. — Я был мальчишка. Дурачье. Нам замусорили головы всяческой ерундой, мы поверили и поспешили отдать свои жизни за Фюрера, — он отложил фотографию и поворочался в кресле.
— Меня призвали зимой сорок четвертого, мне было шестнадцать, но врач на призывном пункте даже не посмотрел в мою сторону. Кем я был для него? Просто куском пушечного мяса. Он поставил штамп «годен» в призывной книжке, мне сделали прививки и я оказался в казарме.
В нашем отделении было шестнадцать человек. Когда унтер-офицер узнал, что среди нас нет никого, кому больше семнадцати лет, то произнес воодушевленную, душещипательную речь, заверив, что мы — последняя надежда Германии, и Фюрер верит в нас!
Затем скомандовал:
— Направо! Шагом марш!
И отправил на фронт.
