Я наклоняюсь поближе и смотрю внимательно. Он лежит, ровно и спокойно дыша, его взгляд безразличен и отрешен. Моя рука наотмашь выдает увесистую оплеуху. На Андрюхином лице остается красный след, он отворачивается, но не встает. Еще, еще, еще — я чувствую, как начинает гореть моя ладонь, и легкие судорожно вдыхают разряженный воздух. Андрюха крутит головой и поднимает руку, пытаясь закрыть лицо от ударов. От бессилия и отчаяния я падаю в снег и, тяжело дыша, напряженно соображаю, что делать. Я отвязываю рюкзаки и складываю их в один. Мои глаза с надеждой смотрят в небеса. Солнечный диск цепляется нижним краем за снежные шапки гор, окрашивая их в причудливые золотисто-кремовые тона.
Выплеснув всю злобу на Андрюхино лицо, я пытаюсь сообразить, что делать. Палатки у нас нет, рации тоже, деды забрали ее с собой. Мы находимся на высоте пять тысяч метров. Холодная ночевка, это однозначно смерть. Значит нужно спускаться. Но как? Я надеваю рюкзак и тащу Андрюху за капюшон. Ноги вязнут в снегу, и я падаю. Еще попытка. Еще. Нет, я понимаю, что так я его далеко не утащу. Я пристегиваю веревку, еду вниз, оставляя за собой желоб в раскисшем снегу и тащу по нему Андрея. Склон крутой, мы медленно съезжаем к скальному выступу. Я снова шлепаю Андрюху по лицу в надежде, что он придет в себя, но он продолжает смотреть на меня с тупым безразличием. Отдышавшись, я снова волоку его вниз. Мой взгляд с мольбой смотрит то на небо, то на Андрея. Но ни тому, ни другому нет дела до моих молитв. Оба взирают на меня с полным безучастием. Солнце скрывается за горным хребтом, а Андрюха продолжает лежать на снегу.
Резко холодает и все погружается в полумрак. Покрывшийся ледяным панцирем снег скользит и мне больше не нужно рыть траншею. Веревка путается и цепляется за смерзшиеся комья снега. Наконец, я окончательно выбиваюсь из сил, снимаю рюкзак и ложусь на снег. Мне уже все равно. Я вижу, как синеет небо над головой, и слышу, как внизу подо мной шумит вода. Холод начинает забираться под пуховку, и я перестаю чувствовать пальцы на ногах. Мне уже все равно. Где-то на горизонте зажигается первая звезда. Я думаю, что можно загадать желание, но уже ничего не хочется. Краем глаза я вижу, как ворочается от холода Андрюха, потом потихоньку выпрямляется и принимает горизонтальное положение. Я с интересом наблюдаю, как он отстегивает от себя и сматывает в бухту веревку, кладет в рюкзак и, закинув за спину, быстрым шагом направляется к тропе.
Я медленно встаю, наблюдая за безмолвно исчезающей в темноте ночи фигурой, иду следом, осторожно переставляя ноги в сгущающихся сумерках.
Свет от фонаря бьет прямо в глаза. Андрюха стремительно орудует ложкой, опустошая содержимое кастрюли. Серега машет из палатки рукой. С ними наш доктор. По видимому, Сереге было совсем плохо. Ребята смотрят на меня с улыбкой и протягивают чай.
— Жива? — спрашивает, улыбаясь, Андрюха, облизывая ложку.
Я замираю в легком недоумении.
— Я уж думал, мы заночуем на тропе, — говорит Андрюха с легким укором, встает и отдает мне рюкзак.
Я сажусь и смотрю на ребят. У них спокойные веселые лица.
— Горняжка, — констатирует доктор, — по-научному называется гипоксия.
— У меня горняжка? — спрашиваю я, смотря Андрюхе в глаза и замечая веселые огоньки, которые играют в его зрачках.
— Не у меня же, — весело отвечает он, и ребята смеются.
Я ничего не понимаю. Мой разум ищет объяснения. Он теперь будет делать вид, что ничего не произошло?
— Ты что, ничего не помнишь? — удивленно спрашиваю я, еще не остыв от приступов пережитой к ненависти.
— Все помню.
И Андрей спокойно, логично и вероятно повторно, судя по реакции ребят, излагает свою версию произошедшего. Которая сводится к рассказу о том, как я еле шла, спотыкалась, падала, подолгу отдыхала, а он все время ждал. Когда дошли до тропы, так замерз, что взял рюкзаки и перестал останавливаться.
— А что у тебя с лицом, Андрей, — спрашиваю я, желая уличить во вранье.
Андрей трогает лицо руками, а доктор светит фонариком. Лицо все в кровоподтеках, которые уже припухли и хорошо заметны. Доктор протягивает Андрею зеркало, тот рассматривает себя и недоуменно жмет плечами. Воспользовавшись наступившей паузой, я рассказываю свою версию. Андрей не верит и мотает головой. Но объяснить, откуда у него ссадины на лице он не может. Четыре пары глаз с немым вопросом устремляются в сторону доктора.
Тот тянет тягучее вступительное «ну», дирижирует руками и произносит, словно магическое заклятие, которое все нам должно объяснить:
— Гипоксия!
Крупные капли дождя громко стучат по крыше серебрянки, пробивая перкалевое покрытие и поливая нас ледяными брызгами. Нужно накрыть палатку пленкой, но никому не хочется вылезать из теплого спальника под дождь.
— Инструкторская погода, — говорит Сашка, всматриваясь туда, где должны белеть снежные шапки еще не покоренных нами вершин.
— Почему? — спрашиваю я, тоже пытаясь разглядеть сквозь низкую облачность хоть какой-то просвет.
— Потому, что в такую погоду никто никуда не ходит и у них спокойная, беззаботная жизнь.
