Вой огненного урагана теперь превратился в один оглушающий нескончаемый раскат грома. Поблизости что-то ухало, как орудийные выстрелы. Стонали падавшие вековые деревья. Северцев ускорил шаг, чувствуя спиной горячее дыхание огня.
На опушке, чуть не задев его, проскочил мимо запыхавшийся медведь. Дым клубился, накатывался багряными волнами, огнедышащий ветер носился меж стволами деревьев, расстилая над землей удушающий смрад.
Северцев задыхался. Он сбросил пальто, порвал ворот рубашки, но легче ему не стало. Тогда он, сделав еще несколько торопливых шагов, побежал. Ему было стыдно, почти нестерпимо стыдно, но он бежал…
И вдруг невольно замер: между вершинами двух старых пихт блеснула огненная змейка, за ней другая, третья, и почти мигом все верхушки соседних пихт подернулись пламенем. И здесь он увидел ее, она шла к нему с распущенными каштановыми волосами, ставшими теперь багряными. Улыбаясь, Валерия что-то кричала ему и махала огненными руками. Он даже услышал свое имя и, обезумев, упал на чадившую валежину.
Ранние сибирские бураны испортили дорогу, и «газик» полз по глубокой колее, то и дело скрежеща дифером по наледи. Степанов и Пихтачев всю дорогу молчали, каждый думал о своем.
Виталий Петрович в который раз мысленно перечитывал вчерашнее письмо от дочери. Светлана прислала его в контору: не хотела, чтобы о нем знала мать. Письмо было грустное, она изливала в нем свою душу. Жизни у них с Виктором не получилось, виноваты все понемножку, но больше всех она сама. Не исключено, писала Светлана, что ей придется вскорости вернуться в отчий дом. Просила исподволь к этой мысли подготовить маму. Недолгим было счастье у его дочери…
— Чего обком оторвал меня от дела? Будто позаседать без меня не могут! — недовольно пробурчал наконец Пихтачев, глядя на бегущие за окном, запорошенные снегом кедры.
Степанов, достав из кармана горстку кедровых орешков, сунул ему в руку и спросил:
— Скажи, ты счастлив в жизни?
Пихтачев от неожиданности заморгал глазами.
— Я-то?.. Когда как… Если на драге добро золотит, то… конечно! — ответил он, все еще не понимая вопроса.
— Нет, отвечай прямо: был когда-нибудь ты по-настоящему счастлив? — допытывался Степанов.
— Счастье не конь, хомута не наденешь, в оглобли не впряжешь. Однажды был… Когда избавился от банки с золотом — помнишь, ты потерял на Южном? — тогда и настоящим человеком себя почувствовал. А это, паря, и есть самое кристальное счастье, — ответил Пихтачев и всерьез принялся за орешки.
«И правда, каких только историй не случается в жизни…» — задумался Виталий Петрович. Живо вспомнился ему тот случай на Южном.
…Ехал тогда Степанов с гидравлической съемки золота. И упросили его старатели отвезти банку с золотишком в приисковую кассу. По дороге на прииск конь Степанова вместе с седоком провалился на реке под лед, и когда прибежал Серко на конный двор, на седле не оказалось переметных сум, а с ними и банки с золотом.
Банку долго искали всем прииском, но не нашли. Степанову грозила тюрьма, и тогда старики золотничники, достав из кубышек свое потайное золото, выложили следователю на стол другую банку, якобы найденную ими…
Хмельной Пихтачев случайно нашел в тайге степановскую банку и припрятал ее. Когда же он узнал о грозившей директору прииска расплате, он тоже принес банку — уже настоящую — следователю.
…От этого воспоминания Степанов сразу повеселел, хотя и был основательно расстроен, притом не только Светланиным письмом, но и другим обстоятельством — предвзято проведенной проверкой… Сигналом для такой проверки послужила пихтачевская история с вывозкой Варфоломея на тачке. Целый месяц комиссия обследовала комбинат — придирчиво, с явным намерением найти крамолу. Неполадки, разумеется, имелись, их никто и не скрывал, о них часто говорили коммунисты на партийных собраниях. Но устранялись неполадки не так быстро, как того хотелось бы… Возражать против этого никто не мог, и комиссия все недостатки добросовестно перечислила в своем докладе. Перед отъездом председатель областного комитета партгосконтроля Знаменский предупредил Степанова, что комитет будет слушать его на своем заседании и сделает надлежащие выводы. Степанов две недели ждал вызова, нервничал: этот орган наделен большими правами, может самостоятельно наказывать руководителей, даже отстраняет их от работы… Серьезных промахов у Степанова не было, но в назидание другим могли сделать его козлом отпущения… Успокоился Виталий Петрович после телефонного звонка Рудакова. Сергей Иванович просил его приехать на бюро обкома, чтобы доложить об итогах работы по новой экономической системе, вскользь упомянул о справке Знаменского и в заключение, смеясь, добавил:
— Привези с собой и своего друга Пихтачева! Говорят, вы с ним придумали новые формы работы товарищеского суда…
Степанов спрашивал себя: как ему теперь держаться с Сергеем Ивановичем — по-прежнему, по-приятельски, или официально, скрывая их прежнюю дружбу?.. Конечно, официально! — решил он.
