— Павел Алексеевич, а ты знаешь, к кому мы едем? — доставая еще пригоршню орешков, спросил Степанов.
Пихтачев безразлично мотнул головой.
— К Рудакову, первому секретарю обкома.
Пихтачев поднял глаза, во взгляде его мелькнул живой интерес.
— Сергей Иванович, значит, в генерал-губернаторы вышел? Смотри-ка!.. Жизнь — чехарда: сегодня я через тебя прыгаю, а завтра — ты через меня.
Пихтачев был мрачен. И не потому, что боялся наказания: из партии теперь не исключают, а из начальников выгонят — он только спасибо скажет, пойдет на драгу матросом. Это куда спокойнее. Без мороки! Переживал он за Степанова: подвел директора… Ведь Виталий Петрович совсем не виноват, а спрос с него в первую очередь, такая у него должность… Что у нас за законы? Сплошное раздолье для пьяниц и бездельников. Подлец Варфоломей пьянствовал, из-за него драга простаивала и золото не добывалось, а по закону трогать его не моги! Воспитывай, разъясняй против зеленого змия… Выгнали тунеядца — так профсоюз велит забрать обратно и за вынужденный прогул оплатить: видать, ему похмелиться не на что!.. «И в обкоме все расскажу. Пусть что хотят со мной делают, а правда наша! Обратно его не возьмем»…
«Газик» скособочился и медленно остановился сразу за деревянным мостом у речки, курившейся холодной испариной у заберегов.
— Прокол! Не везет мне на этом распроклятом мосту, сгори он голубым огнем! — ругался рыжий Иван, доставая запасное колесо.
— Ездить разучился, староверский кержак, пока прав не было!.. Ты тутошный иль с Урала происходишь? — спросил Пихтачев, поглаживая затекшую ногу.
Прежде чем ответить, шофер несколько раз провел тряпкой по грязному ветровому стеклу и бросил настороженный взгляд на директора, не решаясь пока на откровенный разговор.
— Тутошный. Родился я здесь, на смолокурне. Робить начинал в леспромхозе, а потом на два года… как говорится, я тебя вижу, а ты меня нет.
Степанов молча ждал продолжения разговора, но шофер замолчал надолго, возясь с колесом.
Степанов прошел вперед и остановился у закуржавелого красавца кедра: здесь до постройки дороги был охотничий лабаз, где не раз охотился Виталий Петрович. Под кедром на засыпанном желтыми иглами снегу виднелись следы лесных обитателей. Виталий Петрович заметил следы белки и бурундука и совсем свежий — лисий. Сойдя с дороги, Степанов поднял валявшуюся в снегу кедровую шишку и отряхнул с шапки-ушанки облетевшую с ветки кухту.
— Эй, паря, глаза на сучках не оставляй! — закричал Пихтачев. — Поехали! Колесо готово.
Иван сел за руль, тронул машину и, улыбаясь, доверительно заговорил:
— Сбили меня с копылков. История, значит, со мной приключилась, как в кино, — в тюрьме два года мантулил!
— Рано познакомились с тюрьмой, — внимательней оглядев водителя, заметил Виталий Петрович.
— Раньше сядешь — раньше выйдешь, — резко переводя рычаг скорости, ответил шофер. Аккуратненько перевалив «газик» через канаву, у которой стоял дорожный знак «Осторожно: ремонтные работы», он продолжал: — Думаете, я бандит какой? Нет, просто добрый человек. Ей-богу, кино! Вот на этом самом месте три года назад и приключилось, я тогда баранку в леспромхозе крутил. Собрался я в дальний рейс, а тут, как на грех, прибежал мой напарник, просит заехать в город — гроб деду оттуда привезти. Обратно я порожняком ехал, в дороге остановили два пьяных мужика, подвезти попросили. Одного посадил в кабину, другой в кузов сел. Пошел сильный дождь, мужик изловчился, залег в гроб и крышку закрыл, чтобы, значит, не мокнуть, и храпит себе в две дырочки… Остановимся на минутку! — Он затормозил, вылез из машины, обошел ее вокруг, постукал носком сапога по задней покрышке. Потом закурил, уселся за руль и плавно тронул машину с места.
Пихтачев не выдержал и поторопил его:
— Ну, храпит мужик, а что дальше?
— Потом я еще двух баб подсадил в кузов — катайтесь, бабоньки, не жалко. Все чин по чину шло, и тут приключилась беда. Мужик-то выдрыхся, поднял крышку, просунул руку и стал вроде с приветом водить ей по воздуху — проверяет, значит, кончился ли дождик. Бабы на полном ходу как сиганут через борт машины — прямо вот в эту речку, что переехали надысь… Поломали, горемычные, руки, ноги, а у меня все внутри оборвалось, с тех пор хожу, как пустой… Ну, и за что, получается, я пострадал? За доброту свою к людям… Вот и подъезжаем! — закончил он.
Пихтачев недоверчиво покачал головой, подмигнул Степанову. Валил густой мокрый снег, порывы ветра с визгом хлопали брезентовым кузовом автомашины.
— Запуржило-то как! — вздохнул Пихтачев и, зябко поежившись, запахнул ворот полушубка.
Тайга осталась позади. Теперь шоссе обступили похожие друг на друга, как близнецы, пятиэтажные сборные коробки нового района.
Город исходил паром, оживал под солнцем.
Подъехали к двухэтажному зданию с колоннами.
— Ты, Павел Алексеевич, подожди вызова в приемной, — сказал Степанов, — а я пойду на заседание бюро, мы и так из-за дороги опоздали.
