В конце концов он встал с кровати, открыл окно. Откуда-то снизу, как из колодца, неслись надсадные звуки ресторанной музыки. Свежий воздух немного успокоил. Профессор снова лег и вскоре задремал.
Он спал и не спал. Мозг не мог освободиться от цепких, настойчивых и словно пульсирующих мыслей: эти деньги — не гонорар… А почему, собственно, не гонорар?.. Никакую книгу никто не переводил… Зачем Бастиду обманывать?.. А зачем этот «сувенир» от Бастида, транзистор?.. Его хотят дешево купить?.. А за более дорогую цену он продался бы?.. Да что же это такое? А провокация с марихуаной? Кто дал право так думать о нем? А не он ли сам?.. Чем он мог дать это право?.. Чем же, как не поведением своим, своими неосмотрительными разговорами!.. Только ли неосмотрительными?..
Эта чехарда мыслей прямо-таки изнуряла.
Лишь к утру все будто провалилось куда-то.
Ранним утром в номер постучали. Профессор поднялся, пошатываясь, подошел к двери, открыл ее.
Извинившись за раннее вторжение, вошел Смит.
— Я пришел поговорить с вами, профессор, абсолютно откровенно, начистоту.
— Чем могу служить?
— Свои услуги хотим предложить вам мы. Я пришел пригласить вас остаться у нас. Через три дня у вас будет американский паспорт. Как только паспорт окажется у вас в кармане, мы устроим здесь вашу пресс-конференцию. Вас снимут для кино и телевидения, вы сразу станете всемирно известны. Я завидую вам! — Смит попытался изобразить улыбку на своем костлявом лице. Проворнов слушал в некоем остолбенении. Наконец он смог дать себе отчет в том, что, собственно, сейчас происходит.
— Уходите отсюда! Немедленно!.. — И задохнулся.
Смит, задержавшись на пороге, угрожающе сказал:
— Господин профессор, я уже говорил вам, что сейчас мало джентльменов. Протоколы у меня, и если они окажутся в советском посольстве или в редакции парижских газет, вас ждет Сибирь! Я оставляю вас одного. Но не тратьте время. Его очень мало. Полагаю, что другого выхода у вас нет, как нет другого выхода из этой комнаты: только через окно — на асфальт… Будьте здоровы. Я еще вернусь.
Проворнов, упав на кровать, закрыл глаза и долго лежал без дум, опустошенный.
В дверь снова постучали. На этот раз Проворнов увидел у порога совершенно незнакомого ему человека. Попросив разрешения, тот вошел.
— Моя фамилия Георгиев, я из советского МИДа. Привет вам от Воронова. Я вижу, вы себя плохо чувствуете, Семен Борисович? — спросил пришелец, предъявив свой документ.
— Мигрень, но это пройдет, — не зная, как держать себя с незнакомцем, ответил Проворнов и поспешно убрал со стола в ящик пухлую пачку голубых долларов.
Его действия не остались не замеченными Георгиевым, и он спросил:
— Вы наследство получили в Париже?
— С чего вы взяли? — растерялся Проворнов.
— Тогда откуда у вас такие крупные деньги в американских долларах?
— Какое, собственно, вам-то дело до моих денег? — с вызовом ответил Проворнов.
— Не хотите говорить? Напрасно, — закуривая сигарету, заметил Георгиев.
Они встретились взглядами. Проворнов не выдержал и опустил глаза.
— Я получил аванс за книгу, которую будут переводить на французский язык, — резко бросил Проворнов и ушел в ванную комнату.
Георгиев курил и думал. Вспомнил о жене: что она там делает? Небось дежурит у кровати тяжелобольного, борясь за его жизнь. И он должен спасти человека, еще не зная как, но зная твердо одно — он сделает все возможное. На бульваре, когда они сели на пустую скамейку под старым каштаном, Георгиев сказал:
— Здесь нас никто не подслушивает. Что с вами случилось, Семен Борисович? Сегодня я, возможно, смогу вам помочь. Завтра может быть поздно.
Он говорил так определенно и так спокойно, что Проворнов, сам не зная почему, доверился ему без оглядки. Не давая себе никакой пощады, не стараясь смягчить краски, он рассказал все. Он выворачивал себя наизнанку, бичевал так, как будто находил в этом болезненное удовлетворение. Он начал с московской встречи с Бастидом, не забыл его транзистор, пропаганду индустриального общества, продолжение тех же разговоров в Париже, угощения в парижских кафе и ресторанах, аванс за книжку, ужин в ночном кабачке, полицейскую провокацию, помощь Смита, предложение невозвращения, пресс-конференцию под девизом: «Я выбрал свободу».
Георгиев слушал внимательно эту исповедь, она тронула его своей искренностью, и он в свою очередь поверил ему. Поверил, что Проворнов не оставил ничего недоговоренного.
— Что мне делать с этими долларами? Это оказалось последней каплей…
— Не тратьте их. По возвращении в Москву сдадите в Госбанк, — усмехнулся Георгиев.
— Как мне держаться со Смитом? Как заказать срочно билет? Где провести время до поезда или самолета? Как быть со своими вещами?
— Самые нужные вещи — очень немного — перенесите сразу ко мне в мой номер, ненужные вместе с чемоданом оставьте в своем. Чемодан сейчас купите новый. И после этого в свой номер не возвращайтесь.
— Где же мне быть?
— Со мной.
Вечером, поджидая Воронова, Георгиев листал роман Золя.
