Он за что-то невзлюбил гетмана и сошелся с Андреем Солониною, который находился на службе при гетманском дворе и не угодил
своему пану гетману. Они вместе уехали в Москву, начали искать
там покровительства боярина Бориса Петровича Шереметева и
подали ему донос на гетмана. Но Мазепа узнал об этом ранее, чем еще донос дошел до царя, и сам написал царю, что <эти-два
человека на гетманскую честь небыльные слова износят и плевелы
сеют>. Гетман в Москву извещал, что один из доносчиков, Забела, по челобитию своего дяди, был уже привлечен к войсковому суду, а другой доносчик, Солонина, служивший у гетмана во дворе, украл у него деньги. Государь, оказывая доверие к гетману, приказал, не разбирая доноса, обоих доносчиков и с ними еще
какого-то попа Леонтия послать в Батурин, но сказать им наперед, чтобы они ехали без опасения, потому что государь писал к
гетману, чтоб им не было никакого зла.
Царский гонец привез колодников в Батурин скованными <в
черкасских телегах>. Когда подъехали к гетманскому двору, стащили колодников с телег и повели пешком в гетманский двор в
сопровождении караульных. Гетман был тогда у обедни; колодники в цепях дожидали, стоя у дверей его светлицы. Вышедши
из церкви, гетман принял из рук гонца царскую грамоту и
поклонился до земли.
Колодников предали войсковому суду.
Из дошедшего до нас дела мы узнаем, что некто Яким Са-
мойленко, дядя Данилы Забелы, показывал, что этот Данила, живя
у себя в доме в селе Реутинцах, еще в прошлый
предрождественский пост, когда гетман ездил к царю в Воронеж, говорил: <Гетман от царя не воротится, - он с поляками дружит и царю
хочет изменить>. Кроме того, Данило произносил о матери Гетмана
<лживые, поклепные и бесчестные слова>, называя ее
<чаровницею>. Потом позванные в суд двое челядников Данилы Забелы, которых он, будучи в Москве, посылал к себе домой в Малорос-
507
сию, показали, что Данило говорил, будто гетман сам <тайно по-
слал к бусурманам вора Петрика и был желателем прихода бу-
сурманского в Украину>. В подтверждение таких показаний один
малороссиянин, бывший недавно в Москве, Онисим Воронченко, объявлял, что он собственными ушами слышал, как Забела <на
почтенную родительницу гетмана, честную игуменью, прикладал
наносы>.
Забела запирался. Но когда его стали стращать пыткою, то1
он сказал: <Я убежал в Москву от страха, - на меня сотник
кролевецкий подал гетману челобитную; а если я что говорил в
Москве, то говорил будучи пьян: мне казалось, что по таким
словам меня удержат в Москве и не пошлют в Батурин>.
Судьи, выслушавшие такие речи от подсудимого, произнесли: <Невозможно, чтоб Данилка такие великие страшные поклепы и
потворы на честь ясневельможнаго гетмана вымыслил сам собою; надобно под пыткою допросить его, кто ему в сем деле был
советником и наставником>.
Забела, не допуская себя до пытки, сказал: <Вот как дело было. Через село Реутинцы ехали люди боярина
Шереметева. Я им рассказал о своих нуждах и о своем страхе.
Они посоветовали мне ехать в Москву к их боярину и уверили
меня, что боярин будет мне заступником. Я послушался их и
поехал. Когда я рассказал боярину о своих делах, боярин сперва
сказал, что напишет обо мне ходатайственный лист к гетману. Я
отвечал, что боюсь ехать к гетману. Тогда мне боярин сказал: правда, и мне гетман добра не желает. Поживи, коли так, в
Москве, пока великий государь не воротится из-под Азова, и никуда
не ходи, ни в приказ, ни к боярам, а как царь воротится в
Москву, тогда подашь на гетмана челобитную в мои руки, а я
сам представлю ее великому государю и буду ходатайствовать об
оказании тебе милости. По какому боярскому обнадеживанию я.
и остался в Москве. Винюсь в том, что злоречил, наводил
изменническую потвору на гетмана и на мать его, говорил, будучи
пьяным без разума и памяти. Впрочем, не было у меня наставника
и советника ни здесь в малороссийских городах, ни в Москве>.
Дело показалось важнее. Данило притягивал к нему
первейшего царского боярина. Данила подвергли пытке, взяли на
встряску, продержали полчаса в висячем положении. Он говорил то
же, что и перед пыткой, и только <поносил> себя самого за то, что понадеялся на слова, сказанные ему боярскими людьми, поехал в Москву и через то пришел <вот в какую муку!>.
Его спустили на землю, допрашивали, кто был ему
наставником и советником, и, ничего не допросившись, подняли опять
на дыбу; он, <вопия, криком великим>, твердил все одно и то же: <Я лаял по своему безумному обычаю, будучи пьян и без памяти, 508
ни от кого к тому не было у меня подущения и ни от кого о том
ни единого слова не слыхал>.
Судьи прекратили пытки и допросы и положили такой
приговор:
<Данилка Забела, от своей злости и безумия, наводя на
высокую честь гетманскую и на всечестную его матерь тяжкие по-
клепные потворы, хотел тут же и войсковые, и народные
малороссийские порядки развратить, а того ради такой безумный
лживец и зломысленный наветник за ту свою вину подлежит
смертной казни, имущество же его взять в войсковой скарб, ибо и
прежние гетманы так поступали с подобными>.
