— Громко разговаривал? Нес всякий бред? — спросила ее Иветт, положив в рот оливку. — И был в разных ботинках?
— Нет, но был подпоясан зеленой бельевой веревкой.
— Ты не смотри, во что он одет, — сказала Иветт. — Его семье принадлежит пол-Дорсета.
— Ну и ну!
Тед повернулся, выбрал из ящика нож.
— В этой стране только верхушка может позволить себе рядиться в лохмотья. Не спрашивай почему.
На выставке Элина смотрит в темные полуприкрытые глаза знаменитого итальянского скульптора, в большие подведенные глаза актрисы пятидесятых, снискавшей дурную славу из-за пристрастия к наркотикам. Вот худое, красивое лицо Оливера Бернарда.[13] А вот Фрэнсис Бэкон, крупным планом, будто готов поцеловать объектив. Вот трое на фоне стены, хмурые, кожа отливает металлом. Элина застает Теда перед портретом мужчины и женщины. Мужчина одной рукой приобнял женщину за плечи, в другой держит сигарету. Женщина одета в черное, на голове шарф, конец его ниспадает на плечо. Мужчина косится на нее, а она смотрит прямо на зрителя смелым, оценивающим взглядом. Позади них на стене вывеска: «Где-т…» — последнюю букву заслоняет голова мужчины.
Элина на ходу трется щекой о рукав Теда и идет к другим фотографиям: вот человек в белой рубашке переходит улицу в Сохо, неся на плече мясную тушу; снова Бэкон — в студии, на тротуаре, рядом с человеком, который снят с женщиной на фоне вывески.
Подходит Симми:
— А с виду не скажешь, что он был алкаш, а?
— Не знаю, — рассеянно отвечает Элина, вновь глядя на человека с мясной тушей, — все фотографии какие-то печальные, пронзительные. С надрывом.
Симми хмыкает:
— Потому что они из прошлого. Все старые снимки кажутся грустными — на них запечатлено ушедшее.
Элина тянется к Ионе поправить чепчик.
— Хватит его тормошить, оставь ребенка в покое, — бурчит Симми. — И где же Тед? Купим ему наконец кофе.
Тед с Симми и Элиной сидят в кафе. Не в том, куда он хотел пойти, — под самой крышей, с видом на Трафальгарскую площадь, — а в полуподвале. И вдруг за чашкой кофе, посреди разговора с другом и любимой, в голове всплывает воспоминание. Будто он, еще ребенок, сидит на коленях женщины. Женщина в красном платье из скользкой материи, и Тед все время сползает с ее колен; он цепляется за ее руку, чтобы не упасть, и женщина смеется. Тед чувствует сквозь ткань ее платья, как она дрожит от смеха.
Такое с ним творится все чаще, с тех пор как родился Иона. Вспышки, проблески, будто издалека, как радиопомехи, прорывающиеся в эфир голоса с далекой станции, еле слышно, но настойчиво. Тени, мельканье, смутные образы — как рекламные щиты за окном набирающего скорость поезда.
Должно быть, думает Тед, с появлением ребенка заново переживаешь и собственное детство. Вдруг всплывают давно забытые воспоминания. Как то чувство, когда он пытался усидеть на коленях женщины. Тед не знает, кто она — мамина подруга, родственница, красивая коллега отца? — но живо, явственно помнит, как сползал с ее колен.
Сзади кто-то налетает на его стул. Тед ударяется грудью о край столика. Он оборачивается — мимо проходит человек с рюкзаком, будто ничего и не заметив. Тед отодвигает стул подальше от толкотни, ближе к Элине. Отпивает глоток капучино. Образ женщины в красном платье растаял. Путешествие в детство окончено. Симми, набив рот тортом с грецкими орехами, о чем-то оживленно рассказывает. Элина слушает внимательно, подавшись вперед. Иона лежит у нее на коленях и, нетвердо держа головку, рассматривает что-то на столе; обе ручки уцепились за большой палец Элины — мол, никогда не отпущу. Тед вдруг чувствует глубокое родство с сыном — обоим одинаково нужна Элина. Охваченный тем же порывом, он мягко опускает руку на ее колено. Притянуть бы ее к себе, обнять за плечи, чтобы голова покоилась на его груди, чтобы она была близко-близко, и сказать: будь со мной, будь всегда со мной.
Элина встает. По-прежнему слушая Симми, она передает Теду Иону. Протянув руки, чтобы взять малыша, Тед видит, с каким трудом Элина высвобождает свой палец из маленьких цепких пальчиков.
— Ты куда? — спрашивает Тед.
— В туалет. — Элина вновь поворачивается к Симми. — Да, понимаю, — бросает она на ходу, протискиваясь между стульями.
Тед берет ее за руку, чуть выше кисти. Опять кружится голова, снова перед глазами безбрежная морская даль. На миг ему чудится, будто над ним склонилась женщина и вкладывает в его протянутые руки пластмассовый стаканчик, пряди ее длинных волос щекочут ему лицо. Вот он сидит на лестнице, застланной зеленым ковром, перебирая пальцами шерстяную бахрому, а снизу доносится голос отца — умоляющий, виноватый. Тед движением головы отгоняет прочь воспоминания. Иона, будто почуяв неладное, морщится, всхлипывает. Тед подыскивает слова.
— Где туалет? — только и может он сказать.
Элина смотрит на его пальцы, что сжимают ее запястье.
