— Конечно. Давай, езжай. Поговорим позже, на досуге… я верю.
Джулиэн пожал мне руку. Я глянул на мантикору, на собак, кружком сидящих вокруг нее.
— Спасибо, Джулиэн. Я… Тебя трудно понять.
— Да не очень. Думаю, что Корвин, которого я ненавидел, умер несколько веков назад. Теперь скачи, парень! Если Брэнд покажется поблизости, я приколочу его шкуру к дереву!
Как только я сел в седло, Джулиэн выкрикнул приказ собакам, и они набросились на тушу мантикоры, лакая кровь и отхватывая огромные куски и лоскутья плоти. Проезжая мимо странного, крупного, похожего на человеческое, лица, я увидел, что глаза еще открыты, хотя и потускнели. Они были голубыми, и смерть не отняла у них некой сверхъестественной наивности. Либо это так, либо взгляд этот стал последним даром смерти — бессмысленный штришок умирающей иронии, если желаете.
Я вывел Бума обратно на тропу и ринулся в «адскую скачку».
Тихим шагом по тропе, облака, затемняющие небо, ржание Бума в воспоминаниях или предчувствии скорого будущего… Поворот налево, и вверх… Земля бурая, желтая, бурая вновь… Деревья укорачиваются, становятся реже… Трава между ними покачивается в прохладном и усиливающемся ветерке… Быстрый проблеск в небе… Раскат грома стряхивает дождевые капли…
Теперь круче и каменистее… Ветер дергает меня за плащ… Вверх… Вверх, туда, где скалы подернуты серебряными нитями, а деревья обрамляют их контуры…
Травы, зеленые вспышки, умирающие под дождем… Вверх, к отвесным, искрящимся, омытым дождем скалам, где мчатся и вскипают облака, будто обожравшаяся грязью река, на гребне потопа… Дождь жалит, как картечь, а ветер прочищает свое горло для песен… Мы поднимаемся и поднимаемся, и становится виден гребень, словно голова разъяренного быка, рога охраняют тропу… Танцуя меж ними, кружатся на цыпочках молнии… Запах озона, как только мы добираемся до перевала и мчимся напролом, дождь неожиданно прекращается, ветер стихает…
Прорываемся на дальний склон… Дождя нет, воздух недвижен, небо разгладилось и потемнело до требуемой, наполненной звездами черноты… Метеоры прорезают тьму и сгорают, прорезают и сгорают, прожигая шрамы послесвечения, тусклеющие, тускнеющие… Луны — разбросанная пригоршня монет… Три ярких дайма, тусклый четвертак, пара пенни[23], одно из них запачканное и поцарапанное… Затем вниз, той долгой, извилистой дорогой… Цокот копыт чист и отдает металлом в ночном воздухе… Где-то покашливание, похожее на кошачье… Темная фигура пересекает меньшую луну, нервно и торопливо…
Вниз… Земля по обе стороны ухает вниз… Тьма внизу… Двигаясь по гребню бесконечной высокой изогнутой стены — тропа ярко сияет при лунном свете… Дорога выгибается, сворачивается, становится прозрачной… Вскоре она всплывает, просвечивающая, волокнистая, звезды как подо мной, так и над… Звезды внизу со всех сторон… Земли нет… Есть только ночь, ночь и тонкая, полупрозрачная дорога, по которой мне нужно проехать верхом, узнать, какие ощущения посетят меня, ради какой-то неведомой цели…
Сейчас тишина абсолютна, и иллюзия неспешного движения связана с каждым жестом… Вскоре тропа распадается, и мы будто плывем под водой на огромной глубине, и звезды — яркие рыбы… Это — свобода, это — сила адской скачки, они дарят ощущение приподнятости, похожее и в то же время не похожее на безрассудство, которое иногда нисходит в битве, дерзость отлично отработанного рискованного подвига, торопливость ясности, следующей за верным словом в поэме… И все это, и само зрелище — скачка, скачка, скачка, из ниоткуда, возможно, в никуда, сквозь неорганику и пламя пустоты, свободные от земли, воздуха и воды…
Мы мчались наперегонки с огромным метеоритом, касаясь его громады… Разбежавшись по его шероховатой поверхности, вниз, вокруг, а затем снова вверх… метеорит разлился в великую равнину, осветился, пожелтел…
Это песок — теперь песок под нашими ногами… Звезды поблекли, лишь только тьма разжижилась в утро, переполненное восходом… Полосы тени впереди, и одинокие деревья посередине… Скачка во тьму… Проламываясь насквозь… Вспархивают яркие птицы, выражают недовольство, вновь рассаживаются…
Среди сгущающихся деревьев… Где темнее земля — там путь… Пальмовые ветви съеживаются до размера ладони, кора темнеет… Поворот к свету, и более широкий путь впереди… Копыта выбивают искры из булыжников… Узкая тропинка раздается, переходит в улицу, обсаженную деревьями… Мелькает крошечный ряд домов… Яркие ставни, мраморные ступени, раскрашенные заборы, ограда по ту сторону дорожек, расцвеченных флажками… Запряженная лошадью телега, груженная свежими овощами, — мимо… Обернувшиеся пешеходы… Негромкое жужжание голосов…
На… Под мостом — дальше… Вдоль потока, пока он не растекается в реку, вдоль нее — к морю…
Трюхая по пляжу под лимонным небом, где несутся синие облака… Соль, водоросли, раковины, отполированные скелеты выброшенного на берег плавника… Белая пена волн моря цвета лайма…
