Чьи-то шаги – уже на ступеньках, уже на крыльце – определенно принадлежали не Кларе, слишком тяжелые. Она, Делия, не станет открывать дверь, пусть трезвонят до посинения. Зря она не погасила свет. Но она ведь оставила дверь открытой! Шаги в коридоре! Делия резко села, спустив ноги на пол, и увидела на пороге гостиной преподобного Руфуса Тоалу. Он был бледным как полотно и без обычной елейной улыбки на губах.
Руфус Тоала приближался тяжелой шаркающей походкой. Возле стоявшего напротив дивана большого кресла, где только что сидел Лем Саммис, преподобный остановился, опершись на спинку, обошел кресло и до нелепого осторожно опустился на сиденье. Делия хотела было подняться с дивана, однако ноги у нее подкосились, и она снова села, ошарашенно уставившись на преподобного.
Когда он заговорил, то обошелся без привычного «хвала Господу», а голос его, обычно глубокий и мелодичный, казался глухим и скрипучим, что было не менее странным, чем неуклюжие движения и выражение бескровного лица.
– Клара? – спросил преподобный и, когда Делия непроизвольно покачала головой, уточнил: – Ее нет дома?
Делия снова покачала головой.
Руфус Тоала прижал растопыренную ладонь правой руки к груди.
– Мне больно дышать, – произнес он все тем же глухим, сдавленным голосом. – При каждом вздохе внутри усиливается кровотечение. Меня ранили. Подстрелили. Я заткнул рану носовым платком, чтобы остановить кровотечение. Если я умру… ваша сестра?
Делия покачала головой:
– Ее здесь нет.
Горевшие фанатичным блеском глаза преподобного впились в лицо Делии:
– Могу я возложить на вас Божественную миссию? Вы верите в неотвратимость возмездия от руки человека?
– Кто… – начала Делия и замолчала, беспомощно шевеля губами. – Кто вас ранил?
Преподобный проигнорировал вопрос.
– Вы верите в неотвратимость возмездия от руки человека, дитя мое? Думаю, я умираю. Ответьте мне.
Лежа на тюремной койке, Делия много размышляла на эту тему и еще тогда сформулировал для себя ответ.
– Я не верю в неотвратимость возмездия. Но если вы ранены… я должна…
– Нет! – Он пригвоздил ее взглядом к дивану. – Сперва о деле, а там будь что будет. Вы должны знать правду… если я смогу… – Он болезненно сморщился, но, справившись, сделал долгий прерывистый вдох. – Я собирался в один прекрасный день открыть вам с сестрой правду, когда мы преклоним колени пред Господом, как мы делали с вашей матушкой. Сейчас без предварительной молитвы… о, заклинаю вас, доверьтесь направляющей деснице Господа! Факты говорят сами за себя, но, заклинаю вас, верьте, что Господь все исправит!
– Факты…
– Относительно вашего отца. Да упокой Господь его душу! Ваш отец не отличался особой набожностью, но был хорошим и дружелюбным человеком. Когда он собирался два года назад в ту роковую поездку, при нем имелась приличная сумма мирских денег и совсем немного церковных денег. Я сам отдал их вашему отцу. Деньги были моими, но предназначались они Церкви. Это были Божьи деньги. Я вручил ему десять двадцатидолларовых банкнот и в уголке каждой из них написал свои инициалы: «Р. Т.» Ваш отец собирался вручить эти деньги достойному человеку, и все сокровища, которые тот человек обнаружит в горах, должны были быть переданы Церкви во славу Господа нашего Иисуса Христа, который сотворил и все эти горы, и все таящиеся там сокровища. Итак, я отдал деньги, Божьи деньги, вашему отцу. Он взял их. А потом его убили, и церковные деньги были похищены вместе с остальными.
Руфус Тоала остановился и, прижимая руку к груди, сделал еще один длинный осторожный вдох. Губы преподобного болезненно скривились, и он продолжил:
– Деньги похитил убийца вашего отца. Я не стал никому об этом рассказывать. Чтобы не подливать масла в костер отмщения. Но я живой человек, и ничто человеческое мне не чуждо. Двадцатидолларовые банкноты нечасто попадаются в церковной кружке, так как Богу жертвуют куда более мелкие деньги, и когда я вижу такую банкноту, то невольно обращаю на нее внимание. И вот однажды я, к своему ужасу, нашел среди пожертвований одну из тех банкнот, что в свое время передал вашему отцу. В углу стояли буквы «Р» и «Т» точно так же, как я проставил их двадцать один месяц назад. Я знал, кто именно пожертвовал мне те двадцать долларов. При сложившихся обстоятельствах… не может быть… почти никаких сомнений…
Преподобный снова сделал мучительный вдох. Он не сдержался и судорожно сглотнул. Мучительная внутренняя борьба отразилась на его лице, и он накрыл правую руку левой, зажимая рану уже двумя руками.
– Я думал… Я думал… Я должен заканчивать. Кровь внутри… подступает к горлу. Банкноту у меня отняли… там, где меня ранили… когда я лежал, притворяясь мертвым… дабы избежать неминуемой смерти.
Он вновь судорожно сглотнул, судорога исказила его лицо. Делия оцепенела от ужаса не в силах пошевелиться. Преподобный покачнулся и прижался локтем к подлокотнику кресла.
