Вздохнула и замолчала, и мы перетаскивали на ногах грязевые пласты, пока нас не обогнал чуть ползущий обоз. Три тяжело нагруженных повозки прошлепали мимо, а четвертая остановилась.
— Не в город? — спросил небритый возница.
— В город, добрый человек, в город!
— Ну так лезьте, пока сборщик не приметил.
— Господь вас спаси! — сказала Суил и вспорхнула на скамеечку рядом. Я кое — как устроился позади.
— Отколь едете?
— С Тобарских пустошей. Сено войску везем. Все выгребли, еще сам и вези. Тьфу! — возница сплюнул в сердцах и вытянул без нужды хворостиною лошадь. Та только кожей дернула, но не ускорила шаг.
— А вы откуда?
— С Малка, — быстро сказала Суил.
— Далеконько. Это же какая беда вас гонит?
— Истинно, что беда, добрый человек! Брата на святого Гоэда забрали, а в дому без меня пять ртов: мать, да невестка, да маленьких трое. Оно и выходит, что мне услуженье идти. Дядя вот проводить вызвался.
— Да, девка, хлебнешь лиха!
— Что делать, мил человек, беда беду ищет!
К городу подъехали в сумерках, и Суил уверенно повела меня по раскисшей улицы вдоль добротных заборов. Тяжелая калитка, мощенная камнем дорожка, какие — то смутные постройки, длинный бревенчатый дом.
И опять нам открыла женщина.
— Суил, голубушка! — закричала она. — Вот радость — то! Ой, как промокла!
— Я не одна, Ваора, — осторожно сказала Суил. — С дядей.
Многоопытные темные глаза меня изучили, насмешливая улыбка протекла по бледным губам.
— Не больно — то дядя на тебя походит!
— Беда, коли б на мать — отца не походила, а что с дядей не схожи, то не грех.
Ваора почему — то зашлась смехом, так, хохоча, и потащила девушку в дом. Сделала несколько шагов, вернулась, поклонилась:
— Не прогневайтесь, добрый человек, на бабью дурость. Рада вам в дому моем.
Вдвоем со служанкой они быстро накрыли ужин, потом она отослала служанку и тихо присела рядом с Суил. Подперла ладошкой щеку, сидела и молча смотрела.
— Чего это ты затуманилась, Ваора?
— А с чего веселиться?
— Что — то у тебя на дворе не так?
— А я мастерскую Атабу Динсарлу сдала, — она засмеялась негромко, злобно. — Поднялся с войной ровно на доброй опаре — еще пятерых подмастерьев взял. А я его и прижала. Три раза уходил… ничего, воротился. Где ж ныне вольную мастерскую взять… со всем обзаведеньем…
Дикая злоба была на лице Ваоры; сузились и засверкали глаза, выглянули из — под верхней губы мелкие зубки, и сразу она удивительно похорошела. Тихо, коротко посмеиваясь, цедила сквозь зубы:
— Думал, оболтает меня, при расчете надует… не на таковскую напал! Я Тасу, писцу из Судейского приказа, заплатила, он и написал договор… с крючками. Еще до мяса его обдеру!
— Зачем, Ваора?
— А зачем он
— Вольно ж тебе на погань душу тратить! В нем ли горе?
— А до тех — то мне не достать!
Постелили мне в узкой каморке, где едва помещалась кровать, и я мигом разделся, закутался в одеяло и упал в темноту.
А когда я проснулся, в окошке стояла предрассветная муть. Лежал среди скрипов и шелестов старого дома и думал, как же нам мало надо. Поел, обогрелся, выспался — и все по — другому. Глядишь на вчерашний день из сегодняшней дали и сам не веришь, что это было. И все вчерашние мысли так глупы и мелки, словно их думал совсем другой человек. Я — но вчерашний, недавний беглец из Олгона, где жизнь или смерть — самый естественный выбор и жизнь человека — совершенный пустяк. Здесь, наверное, тоже, просто не в этом дело. Есть Баруф. Уже не Имк, не Охотник, а только Баруф, и это тоже немало. Я не верю, что он бы меня убил. Незачем ему меня убивать, если так просто манипулировать мною. Как он легко заставил меня пойти! Ситуация, из которой единственный выход. А я ведь ждал подвоха и был на стороже! Ладно, очко в его пользу — я сам хочу пойти и увидеть своими глазами…
А дом просыпался. Прошлепали по коридору босые ноги, послышались голоса. Один — недовольный принадлежал Ваоре. Я улыбнулся. Хозяюшка с грешными глазами и грешной улыбкой. Неплохо, если б она пришла меня разбудить…
…И опять мы плыли по загустевшей за ночь грязи. Пусто было на улице, редкие прохожие хмуро мелькали мимо, и хмуро было лицо Суил. Темное облако легко на ее лицо, и веки припухли, как от недавних слез.
— Ваора твоя родственница? — спросил я.
— Родней родни. Ее жениха и батюшку моего вместе казнили. Одиннадцать их было — все дружки дяди Огила, — а для самого столб стоял с железным ошейником.
— Прости, Суил.
— Да чего там! Тебе — то откуда знать!
— А Огил тоже тут жил?
— Нет, — ответила она чуть оживившись. — В городе. У него там дом был. Краси — ивый! Меня раз отец водил. Ой, и удивилась я! Такой богатый, а с отцом запросто. А теперь там кеватец живет.
Сказала — и опять омрачилась.
