Переулок вытек в улицу — широкую, разъезженную колесами. С одной стороны она вытягивалась в дорогу, с другой — упиралась в надвратную башню. Людей здесь было полно. Молчаливые и шумные, озабоченные и наглые, боязливые и любопытствующие, в приличных тапасах, в гнусном отрепье или в грязных пышных одеждах; каждый из них был сам по себе, и все они составляли толпу, и она толкалась, галдела, вопила, раздавалась перед повозками и жидко смыкалась за ними.
Очень странное ощущение. Все это словно меня не касалось; я был только зритель — смотрел холодно и отстраненно непонятно кем снятый фильм. Но утренняя сырость, брызги из — под колес, ошметки грязи, запахи, толчки, превращали нелепый фильм в реальность. Я не мог признать истинность того, что меня окружало, и не мог ее отрицать; я был, как во сне, меня вело, несло, влекло, куда — то, я не знал и не хотел узнавать, что будет дальше со мной.
Вместе с толпой мы втиснулись в жерло башни, кто — то прижал меня к створке громадных ворот, и я едва не упал, заглядевшись на зубья поднятой решетки.
В городе стало чуть легче. Старый Квайр изменился мало: те же серые, слипшиеся дома, узкие улочки, бегущие к центру, к двум насупленным башням дворца. Все, как спустя триста лет — но только на первый взгляд.
Мой Старый Квайр был обманом, ловушкой для туристов, и за древними фасадами прятались лишь кабаки, рестораны, игорные дома и совсем непристойные заведения. Днем его заполняла праздная любопытствующая толпа, где кишели лоточники, зазывали и гиды, ночью, в угаре веселья, их сменяли другие люди: проститутки, размалеванные юнцы, молодчики с ловкими руками.
Некогда мы с Миз тоже бывали тут, а потом сменилась мода…
Этот Квайр был жив. Плотный людской поток еле продавливался сквозь щели улиц, женщины тащили с рынка сочную зелень и багровеющее мясо; мальчишки штопором ввинчивались в толпу; возле лавок орали зазывалы; повозки с громом и руганью прокладывали путь, почему — то не оставляли за собой трупов.
Еле вырвались из толпы, свернули в узенький переулок. И снова улица — ее я узнал. Улица святого Гоэда, а вот и храм: угрюмой серой громадой он возносился выше башен дворца. Был он новехонький; блестели гладкие стены, сияли крохотные стекла в узеньких окнах, пылал над входом золоченый солнечный диск.
Однажды, еще до того, как меня отдали в школу святого Гоэда, мы пришли сюда с матерью. В то время она со своей обычною страстностью ударилась в веру и жаждала проповедовать и приобщать. Я, шестилетний мальчишка, уставился прямо на диск, и она громким шепотом стала мне объяснять:
— Как солнце одно, так и бог один. Солнце — око божие, чти его, сынок.
Я, конечно, тут же спросил:
— Мам, а бог — одноглазый?
Кажется, мы пришли. Дом был двухэтажный, темно — серый, и Суил оглянулась прежде, чем постучать. Мы стояли и ждали, пока кто — то топтался за дверью и пытался за дверью и пытался нас разглядеть сквозь узкую щель. Наконец, дверь чуть — чуть приоткрылась.
— Чего надо? — спросил нас угрюмый старик.
— Нам бы господину купеческого старшину, — сказала Суил.
— Станут биил Таласар с деревенщиной разговаривать!
— Коль так, передай господину, — Суил вытащила откуда — то крохотную записку и отдала слуге. Тот только глянул — и спесь как рукою сняло.
— Сразу что не сказали, почтенные? Пожалуйте в дом, бог вам воздаст!
Я сразу узнал хозяина дома. Худощавый, легкий в движениях, немолодой человек — но бликом пролетела по губам улыбка, вспыхнули и замерцали глаза, и я понял: отец Равата.
— Счастлив видеть вас, досточтимые господа! Бог воздаст вам за доброту!
— И вас пусть минуют лихие дни, — степенно сказала Суил. Очень сдержанная и деловитая она была, словно оставила сама себя за порогом и мгновенно стала кем — то другим.
— Вести идут так долго, — грустно сказал хозяин. — А благополучен ли он ныне?
— Да, — спокойно сказала Суил, — и путник мой то вам подтвердит, он видел сына вашего совсем недавно.
— Это правда, биил?..
— Бэрсар, — сказал я необдуманно и пожалел — отец мой весьма гордился двадцатью поколениями нашего рода.
— Я знаю Бэрсаров, — задумчиво ответил отец Равата, — но…
Ну вот, надо врать.
— Меня вы знать не могли. Еще прадед мой покинул Квайр, чтобы поискать счастье на чужбине. — Вы хотели меня о чем — то спросить?
И тут он накинулся на меня с вопросами о Равате. Это был жестокий допрос, лишь убедившись, что я исчерпан до дна, он оставил меня в покое.
— Умоляю о прощении, биил Бэрсар! С той поры, как мор унес всех любимых мной — жизнь моя в Равате. Надеюсь… друг его в добром здравии?
— Да, вполне.
— Господин купеческий старшина, — быстро сказала Суил, — нашего друга интересуют новости.
— Понимаю, — ответил он задумчиво. — Присядьте, господа, прошу вас. Думаю, дитя мое, — он поглядел на Суила, — вам не стоит уносить с собой письмо?
Она кивнула.
Тогда запоминайте. Вчера я получил письмо от гона Сибла Эрафа, секретаря главнокомандующего. — Таласар достал из потайного кармана бумажную трубку, развернул и, дальнозорко отставил руку, заскользил по письму глазами.
