Но гонец ушел, и я больше не мог сдержаться, я вскочил и забегал по избе. Я забыл об Асаге и о Сибле, не стыдился их взглядов, не боялся того, что они угадывают во мне.
Что же ты наделал, Баруф. Началось! В двух шагах от твоего дома уже пытают. Государственная необходимость, законы эпохи… врешь! Ничто тебя теперь не спасет. Ты нас предал, Баруф! Меня, себя, тех, кто был твоими друзьями в Олгоне. Ты позволил этой мерзости себя одолеть, и теперь она уничтожит тебя и искалечит страну…
Тяжелая лапа Сибла придавила мое плечо, кристально — прозрачные, жесткие глаза взглянули прямо в сумятицу боли. В них не было сочувствия — лишь понимания.
— Эк тебя корежит! — сказал он. — Из — за дружка, что ли? Зря. На то в лесу и велик зверь, чтоб малые не жирели. Давно нас надо было так пугнуть, привыкли — то жить на карачках.
— Не то говоришь, Сибл, — спокойно заметил Асаг. — Не там заноза. Больно ты высоко, Тилар, дружка — то ставишь. Думаешь, он всему голова? Как бы не так! Наша это драка, семейная. Это нас с хозяевами черт веревочкой повязал: они нас не пожалеют, так и мы их не пожалуем.
Сибл усмехнулся:
— Покуда — то только они нас.
Они разглядывали меня, как букашку, вертели пред глазами; а я устал, я не мог заслониться от их колючего интереса. Наверное, у них было на это право. Они подчинялись мне, они отдали свою судьбу в мои руки, и им надо было понять, что я такое, когда не могу притворяться. Не могу, но и не хочу. Я просто сказал, как думал:
— Все бы ему простил, но пытки…
— Экой ты мяконькой! — с удивленным сожалением заметил Сибл. — Шкура — то в дырах, а дите — дитем. В большом — то деле да не замараться?
— Замараться — это значит дело замарать. Кому это тогда нужно?
— А кому какая печаль? Только победить — а там все простят. Ни за что не осудят.
— Нет, Сибл, — тихо ответил я. — Победителей тоже судят. Победителей надо судить.
Время шло, и дела наши тоже шли. Те, кто должен остаться в Квайре, разбредались по городам; многие уходили на север, в разоренное Лагарское приграничье, растворяясь в тамошнем неустройстве, в суете налаживаемой жизни.
Почти неощутимые нити тянулись от них ко мне, словно нервы прорастали в размозженную плоть. Да, я знал, что кое — кого мы потеряем. Будут такие, что уйдут из — под бремени Братства, предпочтут ему просто жизнь. Но я знал и то, что наша закваска крепка, что в Братство шли только сильные духом, и верил, что жизнь, лишившись борьбы, покажется им лишенной смысла.
Братство ушло из столицы, исчезло, растворилось, как щепотка соли в реке — и это именно то, к чему я стремился. Да, Баруф, мы заразили страну. Ты еще пожалеешь о своей ненужной победе.
А в столице колесо правосудия все дробило судьбы. Зелор узнал, куда увезли предводителей Братства. Это было надежное место, и вести редко доходили до нас.
Салар не сказал ни слова. Он просто замолчал в час ареста: не отвечал на вопросы, не стонал под пытками, и даже палачи почитали его. Тнаг умер от ран. Арвана сломали, и арестовали еще пятерых.
Остальные не выдали никого.
Баруф оправдал надежды — казней не было. Просто Салар и Братья Совета опять куда — то исчезли, и Зелор уже не смог отыскать их следы.
Многих передали в руки Церкви, и она расправилась с ними по — свойски. Вырвала языки, выкалывала глаза, рубила пальцы. Одни так и канули навсегда в промозглые храмовые подвалы, других просто выгнали прочь просить милостыню на дорогах в устрашение добрым квайрцам.
Начали кое — кого выпускать — самую мелкую сошку. Нещадно пороли плетьми, накладывали жестокие штрафы, отдавали хозяевам под надзор (в прямое рабство!) — и народ славил доброту акиха!
Какое подлое время!
А осень уже кончалось; давно оголились леса, и ночные морозы скрепляли раскисшую землю. Вот и пришла пора попрощаться с Квайром; теперь леса нам уже не защита, а дороги уже не помеха.
Первые караваны ушли в Бассот. Семьи Старших и Братьев Совета, жены и дети боевиков — все, кому незачем оставаться в Квайре. Их охраняло полсотни парней — самый цвет отряда Сибла. Остальные полсотни были со мной.
Сибла я тоже увез.
В Квайре ему уже нечего делать. Кончилось время посева, пора затаиться и ждать, пока взойдут разбросанные семена. Оберегать их остались Асаг и Зелор, и я немного завидовал им.
Совсем немного — потому, что я победил, я жив и я возвращаюсь домой. Забудем о прошлом и откроем другую главу — что там еще предстоит?
Еще один день отшумел и ушел в тишину, и вечерняя синева занавесила окна. Первый весенний вечер, который я смог заметить. Тревожная нотка в обленившем меня покое. Весна. Уже.
Звякнула и погасла, уплыла в вечернюю синь. Я украл этот вечер. Выдернул из суеты и теперь берегу для себя.
