— Что? — говорит он, — чудно? Иной урок — и дурно впрок, а от другого урока — околеешь до срока. Околеть — то не околел… Ох, Тилар, воевать нам пора, а то как бы наши петухи Кас не пожгли!
— Сибл?
— Сиблу против Братства не идти, — отвечает Асаг сурово. — Братство и не таких окорачивало. Сытно живем, Тилар. Сытно да боязненно. Вот и гуляет дурная силушка.
— Если бы так просто!
— А то не вижу! Сам злился: чего ты нас давишь, а мастеришек холишь. А тут глянь: мы — то на них стоим. Сколь ни велико наше хозяйство, а с него не покормишься.
— Едоков у нас много, Асаг. Мастер кормит только свою семью, а мы еще три сотни беспомощных. Да и ребята Сибловы — если честно — тоже вместе с семьями у тебя на шее висят.
— Старых да малых кормить — то бог велел. Старые примрут — малые вырастут. А вот что здоровые бабы по домам сидят…
— Оставь, Асаг. В этом я с Суил не спорю. Пусть детей растят. Они нас кормить будут, а от вора или лентяя какой прок?
— Ишь ты! Сразу угадал! Ну, скажу, Тилар, пожалел я тебя! Видать, что с бабой твоей, что с нами управиться…
— Да не лезьте вы хоть в это!
— Ну, прости ежели… Я к тому только, что силы за ней может поболее, чем за Сиблом. Хорошо, коли она твои песни поет.
— Это мое дело, Асаг.
— Кабы только твое! Ты не серчай, Тилар… я вот похлебал из твоей плошки да уразумел: пора нам тебя придержать. Хватит тебе по лесам рыскать да под пули лезть. Некем тебя заменить, Тилар! Сынок твой когда еще вырастет…
— А ты?
— А я тебе не наследник, — сказал он серьезно. — С Касом еще управлюсь, а что по — за лесом мне не видать. Эргис — тот, может, и разглядит, да с нами ему не ужиться.
— Рановато ты меня хоронишь, Асаг!
Он усмехнулся. Грустно так усмехнулся, явно жалея меня.
— Не про то сказ. Есть спрос и с Великого. Один ты такой на свете. Нельзя нам тебя потерять.
А утром мы отправились на Совет. Немного не то, конечно. Не темной ночью, тайными тропами, озираясь, поодиночке, а золотистым весенним утром, по людной улице и втроем. Я, уверенно молчаливый Асаг и угрюмо молчащий Сибл.
Золотое весеннее утро, юный запах листвы — и вдруг сытный радостный запах дерева от свежеоструганых досок. Я оглядываюсь на Асага: кто это вздумал строиться здесь — на главной улице Малого Квайра, в полусотне шагов от «дворца»?
— Гильдия, — отвечает Асаг. — Я дозволил.
Правильно, молодец Асаг. Юной, как эта весна, купеческой гильдии Каса удобней держать казну под защитой моих отрядов. А мне спокойней, когда моя гильдия у меня под рукой.
— А как будут строить? Рисунок видел?
— А как же, — отвечает Асаг. — Им Вахи делал, который для Гонсара чертил.
Неплохо. Юное дарование из подручных великого зодчего, природный бассотец, кстати. Эргис только прошлой весной привез его из лесов. Я радуюсь, когда ко мне попадают такие ребята, мост между квайрским Касом и еще недоступной страной. И я доволен, что Малый Квайр не украсят еще одним монстром.
Вот мы уже подходим к нему, к этому уроду. Братство нуждается в ритуалах, И Асаг сварганил для них подходящий сарай. Длинная бревенчатая постройка. Безглазая — потому, что только под самой кровлей лепятся слепенькие окошки. Угрюмая — потому что бревна вычернены по старину. И часовые у входа.
Мрачное убожество и тайна. Лучший способ отвадить тех, в ком есть хоть немного рассудка.
Черт побери! Я бы пустил сюда всех, кто пожелает. Пусть увидят ощипанный вариант богослуженья, которым Ларг предваряет Совет. Пусть послушают наши споры — те же, что в гильдии и в цехах: на Совете мы теперь говорим о хозяйстве, остальное перенесено в мой кабинет.
Длинный сумрачный зал, где дымятся факелы, потому что из жалких окошек еле — еле сочится свет. Сущность Братства! От весеннего солнца в мрачный хлев, пропахший дымом и прелью.
Совет встречает нас стоя. Мы поклонились Совету, И Совет поклонился нам, и теперь мы шествуем к возвышенью, где для нас воздвигнуты кресла. И только когда мы садимся, Ларг встает и приветствует нас. Он сидит в стороне, демонстрируя независимость веры, и, конечно я с ним согласен. А если нет, то это решается наедине, у очага в мое кабинете.
Надоедливый ритуал начала Совета. Ларг трудится, Асаг внимает, Сибл одолевает зевоту, а я гляжу на Совет. И я рад, что мне пришлось созвать их сегодня. Через несколько дней суета затянула бы взгляд пеленою привычки, но сейчас…
Я вернулся издалека. Из холода храмового подземелья и холода той ирагской зимы. Я знал, конечно, что все давно изменилось, и все — таки я отправлялся на встречу к ним — к тем гордым, иссушенным голодом оборванцам, которые сначала судили меня, а потом безоглядно вручили мне свои жизни.
Их было сорок, теперь их осталось двадцать.
Пятнадцать покинули нас при расколе Братства.
Десятерых мы оставили на войне.
Пятеро выбраны заново — из достойных.
О каждом из них я знаю все, и каждому наперед отведено место и назначена подходящая роль.
Ерунда — я никогда не знаю. Сидят два десятка зажиточных горожан, уверенных в будущем, знающих себе цену, и огонь фанатизма надежно притух в их глазах. Фанатизм и сытость не очень — то ладят друг с другом.
