Больше на пианино ничего не было. Еще в детстве, стоило зайти в гости к друзьям, в глаза сразу бросалось старое фортепиано советского производства. Заваленное одеждой, книгами, фотографиями в рамочках, небрежно брошенными ключами, магнитиками, булавками и скрепками, использованными носовыми платками и еще тысячей прочих бесполезных вещей. На меня тут же нападал необъяснимый зуд. Руки так и чесались взять и смахнуть эту груду прочь одним движением, освободить пианино, дать ему вздохнуть, откинуть крышку и насладиться красивым, свободным звучанием. Будь то игривая бордовая «Заря», уютный рыжий «Ноктюрн», невзрачный бурый «Аккорд» или суровая черная «Лира» — он все равно оставался музыкальным инструментом. Не полкой, не шкафом и не подставкой для вазочки с недоеденными печеньками и скомканными фантиками от конфет! Поморщившись, почему-то вспомнил увиденный бардак на инструменте Рины. Разве так можно?
Я подошел и осторожно открыл белоснежную крышку, снова чувствуя, как сердце в груди стукнуло чуть-чуть сильнее обычного. Так происходило каждый раз, стоило мне прикоснуться к клавишам. Да и неважно, это могло быть не только пианино, но и гитара, губная гармошка или барабаны, — каждый инструмент всегда оставался моим другом. Может, попробовать освоить скрипку?
Пальцы легли на клавиши. Мелодия потекла легко, как будто только и ждала, когда же я ее сыграю. «Элегия» Рахманинова. Печальная, пронзительная — идеальная. Хотя я очень давно не репетировал это произведение, но сейчас играл правильно, без ошибок. Я не думал над нотами, целиком погрузившись в исполнение. Глубокое низкое арпеджио в левой руке и тонкая мелодическая партия в правой. Они не перебивали друг друга, а перекликались, иногда спорили, иногда дополняли друг друга. Словно мужчина и женщина беседовали друг с другом. Делились переживаниями, признавались в любви, спорили и мирились. Это была прекрасная пьеса, переливающаяся музыкальными красками и насыщенными чувственными оттенками. Я целиком отдался игре, забыв про все заботы, проблемы и дела, отрешившись от всего мира. Были только я и музыка.
Размявшись, я почувствовал, что сейчас можно приступить к главному. «Прелюдия соль минор». Предмет нашего с Риной спора был в разы сложнее только что сыгранной пьесы, тут придется напрячься. Очень много техники и быстрый темп. Но не это сложно. Напор и экспрессия. Нежность и лирика. Чувства. Я захотел сыграть ее сейчас, и сыграть лучше Рины. С минуту сидел, настраиваясь, входя в образ. Ну, в бой.
Стоило зазвучать первым аккордам, как стена справа содрогнулась и разразилась оглушительным мерзким сверлящим звуком. Разумеется, самое время для перфоратора! Я постарался не обращать на него внимания, нужно продолжить игру и закончить исполнение.
Противный железный звон разнесся по квартире, разрушив гармонию.
— Твою же ж мать! — выругался я с чувством.
Кто-то сверху, возмущенный поздними строительными работами, нещадно застучал чем-то металлическим по батарее так, что слышно было, уверен, во всем подъезде. Что за идиотский метод: требовать тишины, производя в сто раз больше шума чем было? Где, блядь, логика?! Сверление смолкло, и долбеж сверху тоже прекратился. Но стоило мне выдохнуть, как теперь уже кто-то недовольный снизу захотел постучать по радиатору в ответ. Батареечник сверху решил не оставаться в долгу. Сбоку снова включили перфоратор.
Вот и все прелести проживания на восьмом этаже семнадцатиэтажного дома! Так хотелось выйти из квартиры, подняться и настучать придурку по голове вместо батареи. А потом спуститься и повторить это со вторым. Но по воцарившейся какофонии даже приблизительно невозможно было определить, на каких этажах они находятся. Не обходить же весь подъезд? Сверление прекратилось. Еще через пару минут наконец стих и перезвон. Видимо, самим надоело. И тут из-за стенки слева раздался тоскливый собачий вой.
Ненавижу этот дом! Муравейник с картонными стенами. Знал бы, какая падла так сэкономила на межквартирных стенах, поставив самые тонкие панели, лично голову бы оторвал. Соседи слева тоже решили поддержать вакханалию, включив музыку и добавив в общее сумасшествие репертуар русского шансона.
Не выдержав, я выскочил на балкон.
— Да что ж вы за мрази такие! — заорал я во всю мощь, сколько хватало воздуха в легких. — Один! Один, сука, спокойный вечер выдался в кои-то веки! И тот испоганили! Ненавижу! Уроды! Дебилы! Гады!
Откуда-то сверху послышался отборный мат, скорее всего, в мой адрес. Ему ответили с балкона на три этажа ниже. Война перебранки вышла на новый уровень. Не помня себя от злости, я схватил ключи и буквально выбежал из дома. Куда угодно, лишь бы было тихо!
