Инсценировку ограбления кабинета комиссара Орлинского предыдущей ночью проводил сам Могель с двумя подручными. Орловскому это было необходимо, чтобы не вызвало подозрения исчезновение у него бланков документов и других бумаг, необходимых для переправки императорских офицеров за границу и других акций по спасению «бывших» людей от ЧеКа и советских судов. Орловский заполнял вымышленными фамилиями чистые бланки, командировочные удостоверения, уже снабженные нужными подписями и печатями. С ними переодетые офицеры, пробирающиеся в Добровольческую армию, катили в пункт назначения согласно «командировке для выявления контрабандистов», а точнее, на первую зарубежную станцию после советско-финской границы, до которой от Петрограда всего пара часов езды.
Появившийся с подносом Яшка-«стрела», или, как еще называли официантов, кого «мать бегом родила», мгновенно накрыл стол и ушел. Орловский и Могель торжественно подняли хрустальные рюмки с водкой, едва ли не по-гусарски чокнулись и выпили.
Самуил Ефимович, уплетая «оливье», будто не допросы вершил в «Крестах», а сидел там на нарах и пухнул с голоду, проговори:
— При чем привратницкая? Мы туда не заходили.
— Портсигар с гравировкой батальной сцены никто из ваших у меня на столе не забыл?
— Как можно, Бронислав Иванович? — пробурчал Могель набитым ртом. — Я аховых ребят взял в дело, они только брать умеют. Этого сорта публику среди фартовых забирохами, шнифферами и называют. Единственное, что мы по вашему приказу оставили, — надпись от Колодина. О-о, как икается Антону Бваемпиевичу!
Могель с удовольствием шутил теперь насчет Колодина, потому что три дня назад лично организовал ему побег из «Крестов». Только взял с того расчет не бумажными миллионами, какими довольствовались до него чекисты, а царскими золотыми червонцами, называемыми на воровском жаргоне «рыжиками».
— Надо, Самуил Ефимович, чтобы не всплыли у барышников через ваших эабирох взятые в кабинете портфель, пресс-папье и шкатулка. Ненужные бумаги уничтожили? Нужные отложили? — уточнял резидент, отсчитывая Мотелю деньги.
— Все выполнил, Бронислав Иванович, и о вещах побеспокоюсь — заверил с жаром Мотель полячишку-комиссара, совершенно не подозревая о его действительной биографии, зная лишь, что тот подпольно работает против большевиков.
Яша подал огненно-сочный бифштекс, Самуил Ефимович стал его есть, попивая с Орловским в полном соответствии с призывами несравненного Мор-фесси, доносившимися с эстрады:
Налей бокал — в нем нет вина, Коль нет вина, так нет и песен. В вине — и страсть, и глубина, В разгуле мир нам будет тесен…
Оставив догуливать Мотеля за оплаченный из резидентского кармана счет, Орловский выбрался наружу ближе к полуночи. На продутой сырым ветром улице он снова проделал привычную манипуляцию, перекладывая кольт в шинель, чтобы при неожиданности палить сразу. Предпочитал это оружие системы американца Сэмюэла Кольта в противовес револьверам бельгийца Нагана, потому что их взяла на вооружение Красная армия.
Орловский вышел на Литейный, двинулся по пустынному проспекту к своей квартире на Сергиевской улице. Мглистое небо без звезд давило так же, как и глухой мрак обступавших окрестных кварталов, где время от времени стреляли или кричали.
На Сергиевской, названной в честь преподобного Сергия Радонежского, было не столь темно благодаря пятнам света из окон домов. Вдали чернели кущи Таврического сада, куда упиралась улица. Здесь, неподалеку от Таврического дворца, где заседала при императоре Государственная Дума, и Смольного монастыря-института «Воспитательного общества благородных девиц», — предпочитали когда-то жить Трубецкие, Панины, другая имперская элита. Теперь более или менее повезло графине Клейнмихель, которая в своем доме № 33, после того как его разграбили солдаты, смогла занять две комнаты, так как в остальной части жилища поселились революционно настроенные студенты.
При новых хозяевах, превративших Смольный в оплот Советов и большевизма, Сергиевскую улицу также облюбовал левоэсеровский ЦК, тут выделили брошенные квартиры начальникам советских учреждений, в том числе и председателю наркоматовской комиссии товарищу Орлинскому.
Господин Орловский подошел к дому, где квартировал. Парадный вход его давно был заперт, разведчик прошел во двор и поднялся по черному ходу на третий этаж к своей квартире, состоявшей из гостиной, столовой и двух спален. На случай засады Виктор Глебович тихо отомкнул дверь, так же неслышно ступил в прихожую и сразу уловил чье-то присутствие!
Выхватив кольт, резидент двинулся по коридору к столовой. Там в красном углу перед иконами теплилась лампада, ее отсвет через открытую дверь виднелся издалека. Оттуда доносились звуки то ли какого-то движения, то ли бормотание. Орловский взвел курок револьвера, заглянул в комнату, приготовившись стрелять… и увидел стоявшего перед образами на коленях, молящегося священника в черном подряснике.
«Ох, — Виктор Глебович перевел дух, — отец Феопемт во время Великого поста пожаловал, не случайно ж его имечко означает по-русски — Богом посланный!»
