Нильса из конюшен искать не пришлось, сам подбежал. Сорвал с головы красный колпак и так принялся им махать, приветствуя гере Энарсона и милую фрекен Энарсон, что отец покрутил головой в изумлении, а мерзавцы-мальчишки затеяли передразнивать учтивого кавалера. Но, получив по леденцу, унялись. А бойкий Ниссе предложил всей компании влезть на деревья у опушки, откуда хорошо виден луг. А луг, понимаете ли, фрекен, потому что аэроплану надобно много места, чтобы взлететь и приземлиться, вот и лошадей сегодня не выпустят…
Ниссе решительно направил отца с мелюзгой к подножию клена, а Гюду поманил к другому. Гюда удивилась, посмотрела на батюшку – тот пошевелил бородой, будто старался не улыбаться, и подтолкнул ее коленом.
Только тут Гюда смекнула. Аэроплан, как же!
Они оба скинули башмаки и полезли вверх. Кора у клена ровная, но не глаже иной стены. Ниссе лез первым, не пытался приотстать, чтобы заглянуть под юбку, зато часто оглядывался и протягивал ей руку. Гюда упрямо мотала головой: еще чего! Так добрались почти до самой верхушки кроны, где иссохшая ветка сделала просвет. Ниссе уступил ей удобное место возле ствола, и они уселись рядом, болтая ногами. В карманах у Ниссе оказались два пирожка с яблоками и поздний крыжовник, да еще булькающая баклажка. На баклажку Гюда взглянула сурово – не такой большой праздник, чтобы днем пить, а другие подношения приняла.
Это оказалось неплохо – сидеть на солнышке, жевать пирожок и глядеть на мир с высоты. К востоку блестят под солнцем бессчетные крыши Эстермальма, острые шпили церквей. В той же стороне зарыты под землей старые клады, там, может, спят еще сто пятьдесят таких ожерелий, как тетино, но люди об этом не знают. К югу – голубеет за деревьями вода пролива, мачты с парусами, а за ними кудрявые холмы Юргодена. К северу поля и опять вода – пролив Меньший Вартан, который они только что переехали, прямо внизу – просторный луг, всё еще зеленый, крест-накрест перетянутый тропками. А на лугу толпа. Зонтики барышень и дам – белые кружевные, как таволга, малиновые, как кипрей на скалах, голубые, как незабудки. Золотятся соломенные шляпы, котелки и цилиндры поблескивают вороньим крылом, а иные, летние, – серые. А колясок-то, колясок! Полгорода собралось. Спорят о чем-то двое солидных мужчин, девушка смеется, кричат дети, гоняясь друг за дружкой, студент и подмастерье задирают друг друга, перекрикивают, кто кому первым даст в ухо, а всё вместе звучит, как море или музыка.
– Где же аэроплан? – строго спросила Гюда у Нильса, будто это он был виноват в промедлении.
– Скоро привезут. Они подводу наняли, я узнал у братца.
– На лошадях? А сам он прилететь не может?
– Никак невозможно. Места нет для взлета. Особая подвода нужна, и лошадь смирная: аппарат ценный.
– Ваши мужчины все при лошадях, что ли?
– Почитай что все.
– Скажи, Ниссе (он сразу подался к ней, аж ягоду не дожевал), как это ты у кавалеристов? Можно ли? Ведь они солдаты, им велят на войну идти, убивать.
– Это так, милая фрекен Гюда, – покладисто согласился он, – только войны сто лет не было и, храни нас добрый огонь, еще сто лет не будет. А за лошадями пригляд нужен. Это у нас дело семейное, ты верно сказала.
– А что, правда ли, будто ваш Ялмар ушел на корабль?
Про Ялмара Гуннарсона, корабельного томте, троюродного дядю Ниссе, мать строго воспретила спрашивать и даже случайно его поминать. А только Гюда часто делала наперекор. Но Ниссе ни капли не смутился.
– На фрегат, – уточнил даже с гордостью. – А что ж, и на корабле кто-то должен за порядком смотреть. Корабль тот же дом.
– Какой же он дом, если земли вокруг нет?
– Земля где-нибудь да есть. Главное – люди и доброе дерево.
– Как же он решился… – протянула Гюда. Ей правда стало любопытно. Вот живешь ты, живешь, делаешь свое дело, ждешь праздников, любишь родных – и вдруг собираешь вещи в узелок и уходишь далеко-далеко. Зачем?
– Я его спрашивал. – Вредный Ниссе сказал и умолк. Таинственный такой.
– Ну, и что же?
– Он сказал – когда увидел эти паруса, всё забыл. И себя забыл, кто он есть и как его зовут. Только их видел.
– Вот глупости. (Матушка говорила: Гюде лучше бы оставлять при себе, что думает). Нельзя забыть, кто ты есть, конечно, если ты в своем уме.
– Ну да. (Ниссе вздохнул и придвинулся ближе, незаметно, по его мнению). Я этого тоже не понимаю. Меня взять, я бы не уплыл никуда. Я бы женой обзавелся, хозяйством… и, ну…
Наклонив голову, Гюда потихоньку следила, как круглые конопушки на щеках Нильса исчезают в румянце. Нильс был темно-рыжий, как все в его роду. Рыжий-красный: снимет колпак, а будто всё в колпаке. Славный парень. Не красавец, но и Гюда с лица не лесная дева: нос утюжком, веснушек тоже много, только что мелкие и темные, через частое ситечко набрызганные, глаза не из больших, и волосы вечно стоят торчком, словно белый пух отцветающего осота.
