Многие ушли в новый город или вернулись домой к жёнам, пока на замёрзших болотах ещё стоял лёд, а те, что остались, поселились на фермах. Без пленных стало свободно…
Хирви, Тару и их немногочисленное племя остались здесь. Они остались, чтобы похоронить павших и… город.
Илька смотрела на огонь, продолжая обращаться к небу и ветру. Слова звучали пусто и неискренне, пока она видела, как горело её прошлое.
– Может, пойдёшь со мной? – как-то ещё зимой спросил её Хирви. – Будешь ещё одной нойтой нашего племени.
– Я подумаю, – ответила тогда Илька, не зная, как вежливо отказать знатному сыну.
– Подумай, курочка, – мягко улыбнулся мужчина. – Неужели ты захочешь жить здесь одна? Мы ведь уйдём с ферм летом. Здесь никого не останется.
– Здесь мой дом, – заупрямилась она. – Я родилась здесь и выросла. На этой земле.
– Подумай ещё. Город обречён. Он скоро умрёт.
Город и в самом деле погиб, и тень его смерти пеплом легла на плечи и головы.
Пламя пожара не шло из головы и стояло перед глазами, а потому Илька пошла домой через лес, надеясь утопить свои страхи и боль в отсыревшем снегу, почерневшем от грязи и летящего пепла. Дождь прекратился, и сквозь рваные облака проглядывало набирающее силу солнце. Редкие лучи его грели, точно тёплые руки, коснувшиеся щёк. Пробудились и птицы, принявшись скакать по веткам с ласковым щебетом. На ветвях ольхи показались первые медные хвостики, а кусты лещины покрылись алыми почками, вот-вот готовыми распуститься.
– Весна… – выдохнула Илька, остановившись на лыжне. – Тяжёлая пора.
Она подняла лицо, подставив его проскользнувшему меж ветвей лучику солнца, и зажмурилась. Прежде каждую весну её семья голодала. Запасов еле хватало, чтобы прокормить трёх женщин, а фермеры отказывались давать зерно и мясо в долг. Эта весна оказалась первой на памяти Ильки, когда Гриме не пришлось добавлять в муку еловую кору иль осиновую стружку. Как вороны, они жили на трупе города, съедая чужие запасы. Хирви ни в чём не отказывал нойте – он приносил ей мясо и муку, лишь стоило его об этом попросить. Кажется, попроси она у него корзину, полную серебра, он и её принесёт и спросит, нужно ли что-то ещё.
Однажды она спросила у него два костяных гребешка, не рассказав, зачем они нужны, так Хирви вскоре отыскал ей и их. А может, и сам вырезал.
Грима посматривала на Хирви с лукавством и лёгким корыстным обожанием, но Илька до сих пор не сказала ей о том, что мужчина предложил ей отправиться в город вместе с его племенем. А ещё она помнила ту тёмную зимнюю ночь, когда Хирви и Ахто вошли в её дом, намереваясь убить её. Она никак не могла простить этого мужчине. И принеси он хоть корзину серебра, она не пошла бы с ним. И за него, как бы того ни хотелось Гриме.
Провалившись в свои мысли, Илька не сразу услышала шум. Где-то совсем близко промчался кабаний косяк, взвизгивая и взрывая острыми копытами серый снег. Нойта замерла, порадовавшись, что звери не заметили её, а после спешно пошла домой.
Постаревшее за день солнце разучилось греть и покатилось к заходу, меняя цвет небес и облаков. Снова начало подмораживать. Снег покрылся ледяной коркой, а на ветвях, унизанных прозрачными каплями, образовалась наледь.
Ситрик сидел на бревне у дома, выцарапывая на дощечках руны, – в доме ему уже было темно. Он был лишь в двух рубашках, и пуговица на вороте была расстёгнута. Холод ему был не страшен. Но в снег он всё равно закутывался во все одёжки, чтобы не промокнуть. Его серебристые, почти белые волосы за зиму отросли. Они росли быстро и были такими густыми, что Ильке оставалось только завидовать – её косичка как была куцым крысиным хвостиком, так им и осталась.
Стащив с ног лыжи, девушка села рядом и принялась рассматривать работу Ситрика. Она не знала руны, какими писали руости, но находила в их тонких образах красоту, схожую с той, что виделась ей в орнаментах вышивки, украшавшей одежду.
Чувствуя опустошённость и слабость, Илька привалилась на плечо парня, коротко вздохнув. Ситрик перестал резать руны, чтобы не потревожить отдых нойты. Он остановил руку с ножом, тем самым, что Вёлунд подарил Ильке. Ничего не спрашивал, а только молчал, понимая, что Илька не хочет и не может говорить, застряв в чёрно-красной горечи с привкусом пепла и золы на губах.
– Пошли в дом, – лишь сказал он, заметив покрасневший нос девушки, и Илька согласилась.
Она поела через силу, заставив себя давиться грибной похлёбкой с ячменём и луком, и сразу легла спать, отвернувшись от всего мира и уставившись в тёмную стену. Впервые за зиму и весну она не ткала. Все слова, что Илька искала прежде для покрова, сгорели в ней всего за один день. Молитвы небу и земле источили её, сделав тонкой и слабой.
Когда к ней вернутся силы, она обязательно закончит Зелёный покров.
Скоро пришла большая вода. Снег таял быстро, затапливая лес, но реки ещё оставались подо льдом, хрупким и мутным, как рыбьи глаза. Дом Ильки стоял на небольшой вершинке, а потому вода ему была не страшна, но с крыши текло прямо в дом так, будто над жилищем вздумали плакать овдовевшие великанши.
