Пошли обычные разговоры, мужчины обсуждали будущие дела. Землепашцы говорили о совместной подсеке и пожоге для расчистки полей; заслышав это, лоппи возмутились, мол, там хорошие места для охоты. Бонды предложили отложить решение на другой день, зная, что лоппи легко отдают свою землю, если их хорошенько напоить. При этом лоппи и вадья самостоятельно сговорились, кто на каких порогах будет брать лосося. Вадья обсудили зимний постой скота и забой в ближайшие дни, лоппи наметили большие охоты зимой и места сбора. Тут же начали сговариваться о торговле, но Гутхорм вмешался, сказав, что сделки требуют разговоров с глазу на глаз, нечего тратить общее время на свои торговые дела. Херсир добавил, что торговля требует мира, а хочешь мира, будь добр, участвуй в военных делах. Херсир еще раз сказал о походе Сигмунда на Алдейгью и о том, почему он его поддерживает, сославшись на право дочери убитого конунга Алдейгьи на справедливость.
Мужчины покивали головами, но слов решения так и не было сказано.
По дороге домой, когда руотси возвращались к усадьбе Хельги, на развилке тропинок отец коснулся плеча сына, мотнул головой, приглашая за собой. Инги с недоумением последовал за отцом в сторону священного двора с раскидистым дубом. Остальные молча пошли вслед за Гутхормом в сторону гарда Хельги.
Отец и сын прошли через луг. Глядя на погребальный холм, Хельги поднял руку и приветствовал Ивара и Гудрун, мать Инги.
– Привет, мам! Привет, дедушка, – улыбнулся Инги.
Они вошли сквозь ворота за темные плахи изгороди под широкие ветви дерева. Годи приветствовал дерево, небо и камни. Затем разжег на одном из кострищ огонь.
– Время сжалось, – сказал Хельги, подкладывая веточки. – Еще весной я думал, что да, наверное, ты в этом году должен стать тем, кем предназначено, но все откладывал. Хотел сделать это красиво, потратив пару дней, пригласив достойных людей, а делаю все в спешке, без свидетелей, да еще и ты с подбитым глазом. Но откладывать дальше некуда, так что приступим.
Хельги поставил тяжелую дубовую скамью между костром и деревом, сел на нее верхом, расстелил на ней кусок светлого холста, рукой указал сыну сесть перед собой. Инги уселся напротив, отец вынул из ножен на поясе небольшой нож.
– Сделаем для тебя Слейпнира[90]. Давай левую руку.
Инги подал руку ладонью вверх. Хельги сделал легкий надрез в основании ладони сына и собрал его пальцы в горсть, кровь стала наполнять ее, а Хельги, макая в нее свой палец, нанес на ткань пересекающийся узор, ничуть не похожий на коня. Затем нанес руны на запястье сына. Кровь перестала течь. Хельги облизал свой палец и, положив на ранку пучок мха, согнул пальцы сына.
– Это поле игры, размеченное твоей кровью, – сказал годи, плавно встряхнув ткань. – Слушая кровь внутри себя, ты услышишь шепот рун. Думаю, ты догадался, почему это поле называют Слейпниром?
– Три
Хельги кивнул.
– Да и мы с тобой сидим на четырехногой скамье, добавляя свои четыре. На севере для этого используют восьмирогие бубны, но Ивар, твой дед, любил простоту, я тоже. Поэтому вот тебе кусок ткани, твой Слейпнир. Сможешь разложить?
Тишина обволокла Инги, а предчувствие скорости наполнило ознобом пальцы. Он одну за другой достал из поясной сумки деревянные плашки с вырезанными на них рунами. Безошибочно разложил все руны по перекрестьям узора, образуя правильный расклад. Хельги оценил, какие руны вышли последними, улыбнулся, глядя на явленный порядок рун, и кивнул сыну:
– Хейлс, эрилаз! Хейлс!
– Уже? – спросил в недоумении Инги, все еще не осознавая себя настоящим эрилом.
– Эрил не тот, кого называют таким или ради которого совершают сложный обряд, а тот, кто идет по пути знания, не останавливаясь из-за лени, предрассудков или общепринятых устоев. Помни, что ты все знаешь и ты ничего не знаешь. Будь внимателен и тих, чтобы услышать шепот рун. Исследуй каждую из них, исследуй их связи и корни. Это долгий путь, ты уже на нем, и, если не уклонишься с него, он сделает твою жизнь долгой.
Хельги встал, шагнул к Инги, заставил его сесть лицом к дереву и, стоя за спиной сына, поднял руки:
– Я, Хельги, сын Ивара, призываю всю свою
Высоко-высоко над вершиной дерева звенела морозная тишина.
