— Поморские тяглецы из Онеги на лодейке привезли, — как оглашенный орал Спирька. — По самые стены, собака... Город запалили. Погорело все... Китайгородье, Занеглименье, посады... Царь-то в Ростове упасся, а кремль тож горел! Мертвых тыщи на пожарище ныне лежат, некому погребать!
— Господи Христе, спаси и помилуй... — потрясенно вымолвил монах.
— Татары Девлеткины от огня ушли да округ Москвы все разорили, полоняников в степи погнали... Твой-то двор, Аверкий Иваныч!.. — Спирька жалостно сморщился. — Беда великая... Гонец до тебя, дворский Матюшка... на той же лодейке приплыл, каргопольским трактом спешно добирался...
— Что?! — бешено закричал Палицын. — Говори — что?! Жива Федосья?
— Не сказал мне! — взвыл холоп. — Тебя в монастыре ждет...
Аверкий отшвырнул его с дороги и бросился бежать.
Когда домчался до Святого озера, сердце выпрыгивало из груди через глотку, в глазах стоял красный туман. От монастырских строений навстречу ему шел, не прибавляя шагу, горестно свесив голову без шапки, московский гонец из дворских людей Палицына. Аверкий остановился, задыхаясь.
— Говори!
Дворский помотал башкой со спаленными волосами. Лицо тоже было обгоревшее, язвы ожогов едва затянулись.
— Ничего от двора не осталось... Жену твою... не уберегли. Как пожар раздуло, ее сыскать не могли... Она из хором-то выбежала, никто и не видал. Из слуг твоих я да Епифан Чобот в живых остались. Из челяди трое. Феодосью Гавриловну на четвертый день нашли, у чужого двора притулилась, там ее и накрыло.. . Похоронили у церквы Прокопия Кесарийского. Поп всех мертвых, что свезли туда, заодин отпевал. — Дворский рухнул на колени. — Прости Бога ради, Аверкий Иваныч! Не секи повинну голову. Боярских детей да дворян, да прочих служилых без числа заживо сгорело и задохлось, когда татарву на посадах сдерживали. Посадские в церквах каменных набивались... потом лежали друг на дружке мертвые, в дыму угоревши... Опричный двор подчистую огнем стерло...
— Подчистую... — повторил Палицын, глядя перед собой невидящим взором, в котором застыл ужас.
— А я обратно на Москву не поскачу. Страх там и голод. Ты меня к себе в походные слуги бери, Аверкий Иваныч! Куда хошь, только не обратно...
Не чувствуя сил в ногах, Палицын опустился в траву на обочине дороги. Нету... ничего больше нету... ни жены, ни детей, ни дома, ни стольного города... А есть ли сама Русь? Не сгорела ли и вся она в опричном пожаре?
Тяжко карает Бог московского царя и его слуг за Филиппа-митрополита, за всех без вины умученных, за кровавые реки...
5
— Исхудал ты, Аверкий Иваныч, куды ж это годится, — брюзжал Спирька, — на царевой службе так тощать? Эдак у тебя и сил не будет град-то подымать на самых полуношных северах. Там эть ветры небось льдяные, а? Тебя ровно былинку с ног сшибать будут. На-ко, Аверкий Иваныч, поешь пирогов с палтасиной. Сам игумен тебе прислал.
Палицын, застыло сидевший на ступеньке часовни в Филипповой пустыни, молча отверг протянутую руку холопа с пирогом.
Вторая седмица истекала, как он приходил сюда каждый день, едва белесая ночь превращалась в туманное либо прозрачно-желтое утро, и возвращался в монастырь, когда тропа в лесном сумеречье становилась чуть различима. Днями сидел у часовни с тоской в глазах и все думал о чем-то. Спирька подглядывал издали, поохивал, приволакивал корзину с обильной снедью, тщетно пытался кормить. Ушедший в свое горе хозяин доводил холопа до отчаянья, от которого Спирька спасался тем, что сам съедал все принесенное, уверенно раздаваясь вширь.
— Опять не хочешь, — вздохнул холоп, засовывая пирог себе в рот. — А я нонеча к тебе гостя привел, Аверкий Иваныч. С немцем-то станешь разговаривать? Уж как он просился тебя повидать. Ажно серебро мне в руки совал. Я не взял, што ты! На кой ляд мне его серебро, когда такая беда у нас... Да видать у немца-то дело важнеющее, раз так его подпирает.
— Какого немца? — выплыл из горьких дум Палицын.
— А леший его знает, — обрадовался Спирька. — Приплыл на лодейке да к тебе сразу захотел. Я евойного корабельного вожа-то опросил, как надо. Бает, немец этот в Кандалакше его лодейку подрядил до Онеги. А в Сороцкой волостке прослышали, что на Соловце государев воинский отряд постоем встал. Немец-то и загорелся сюды плыть. Теперя вон он... по-за сосенкой прячется. Я ему строго наказал, чтоб, пока не скажу, не высовывался. Ну так позвать, что ль, немца, Аверкий Иваныч?
— Зови, — равнодушно молвил Палицын.
Спирька умчался, а вместо него перед воинским головой предстал иноземец. В немецком кургузом платье и поморских кожаных сапогах-бахилах выше колен, с учтивым выраженьем на лице. Сняв шляпу с поднятой сеткой от комара, немец приветствовал Палицына легким поклоном.
