— Дак поболе, чем на наши-от. Сотенки две. Аль три, ежли как сельдей в бочку набить. Не, не боле трех-то. А ты, господине, думашь, немчи повоевать нас пришли? — встревожились поморы.
Мужиков выставили за дверь и сели втроем с келарем думать. Против шестисот разбойных свеев на двух кораблях Палицын мог выставить самого себя, шестерых стрельцов с пищалями, бердышами и саблями да пушечный наряд из четырех стволов с пушкарями и обслугой. Да походную челядь и оружных холопов более десятка. А есть ли у свейских каперов свои пушки, пока неведомо.
Игумен выложил соловецкую цифирь: сто семьдесят два инока, коим из оружия дозволены только пост и молитва, двадцать четыре послушника и с две сотни монастырских работников на всех шести островах, да мирских богомольцев десятков пять, из них половина бабы. Келарь дополнил: ни холодного, ни огнепального оружия в монастыре от основания не заведено. Как и крепостного ограждения, добавил Палицын.
— А что ж делать-то, Аверкий Иваныч? — в растерянности спросил игумен.
— Готовиться, — с суровой складкой на лбу ответил воинский голова. — Подмоги ждать неоткуда.
6
На утренней зоре третьего дня от Сосновой губы к монастырю примчал на коне вестник: в голомяни против острова объявились два немецких корабля. Берег Благополучной губы окрест обители немедленно стал похож на разворошенный муравейник. Но бестолковой суетни не было. Монастырский люд, разбившись на десятки и вооружась топорами, вилами, рогатинами, деловито и сосредоточенно занимал ранее оговоренные места. Рогатин, наскоро выкованных в кузне, на всех не хватало, мужики загодя мастерили себе сами кистени из цепей, ремней и камня, настрогали дубья. Монахи истово молились в Преображенском соборе, готовясь к последнему причастию. На ближнем подступе к обители рассредоточились стрельцы. Челядь тащила от каменной сушильни просушенное после морского плаванья пороховое зелье. Четыре пушки Палицын расставил так, чтоб полностью перекрыть свеям ход в монастырский залив. Две встали за воздвигнутыми валунными укрытиями на противоположных берегах узкого горлышка. Две другие подальше, на вытянутых мысах против Бабьего и Игуменского островков. Сам Палицын объезжал свое изготовившееся к бою малое войско на монастырской тягловой лошади с соломенным тюфяком вместо седла.
Все будто замерло на несколько часов, даже чайки перестали орать, пока свейские корабли медленно огибали в море большой Соловецкий остров. И когда от Филипповых рыбных садков к Аверкию заполошно прискакал смотрящий, вдруг схлынуло звеневшее у него в ушах напряжение. Свеи вошли в Благополучную губу. Палицын перекрестился:
— С Богом, православные!
Разбойные галеры шли не торопясь, прощупывая незнакомый залив со множеством мелей и подводных скал. От мыса против Бабьего острова, где находился воинский голова, один из кораблей стал виден лишь час спустя. Когда в поле зрения появился второй, Палицын махнул рукой. Пушкарь запалил фитиль.
Изрыгнув ядро и пламя в сторону врага, пушка окуталась дымом. Поднявшийся ветер быстро сдул его в море. Второй выстрел глухо прозвучал с противоположного мыса. Достичь цели ядра не могли, это было предупреждение свеям — обитель боеспособна и не достанется им легко. Палицын, однако, понимал шаткость своих расчетов. Чтобы не переть на пушки, свеи могли пристать к дальнему берегу и высадиться там. А затем шесть сотен — или сколько их — хорошо вооруженных головорезов ринутся к монастырю в обход и в одночасье сметут всю его хлипкую оборону.
Свеи остановили корабли. Какая-то натянутая до предела струна снова зазвенела у Аверкия в голове, но звон теперь мешался со свистом холодного ветра. Не к месту вспомнилась дикая девка, приходившая к нему в двинском устье. Что она сказала-то тогда? Узелки... ветры... чепуха какая-то. А ведь он так и не выкинул ту глупую веревку. Запихнул ее в кошель на поясе, точно драгоценность, добытую в опричном походе по боярским вотчинам.
Палицын рванул застежку, выхватил веревку и стал лихорадочно, ломая отросшие ногти и хватая зубами, развязывать тугие узлы. Первый, второй... третий. Остервенело махнул веревкой в сторону моря и свейских кораблей. И сразу, как только бросил ее наземь, успокоился, пришел в себя.
Ничего не случилось. Ветер не обернулся дьявольским посвистом, не обрушился на море бесовской злостью. Аверкий поддел сапогом веревку — то ли с облегчением, то ли разочарованно швырнул ее в набежавшую волну. Усмехнулся над собой.
Свеи тем временем повернули, направившись к Кислой губе. Аверкий выругался вслух и вспрыгнул на коня. В тот же миг свирепый порыв ветра сорвал с него шапку и унес в море. Палицын припал к шее лошади, чтобы не сбросило и его. С треском переломились позади две кривые сосны. Пушкарь и два челядина прижались к валунному укрытию, с которого уже падали к морю верхние камни. Небо стремительно и грозно темнело.
Палицын все же скатился с коня, припал к земле. Сквозь грохот моря никто не слышал дикого вопля, с которым из его груди вырывались злая радость, страх и скопившаяся там боль...
* * *
