— Если не разучился молиться — молись, пес. Потом я прирежу тебя.
— Сначала скажи, кто ты, — с деланным безразличием проговорил Палицын, — и зачем тебе моя смерть. Я хочу знать.
— Тугодум же ты, опричный стервятник. Небось ты думал, только вам можно на Руси кровушку невозбранно лить? Сам-то в волчью яму попасть и на кольях повиснуть не чаял. Ну так я исправлю то.
— Неправда твоя, тать, — спокойно сказал Аверкий.
Незнакомец не успел за его движением. Палицын согнулся, уйдя от клинка, кувырком отлетел в сторону и схватил с земли камень.
— Я не тать, как ты, — оскалился его враг, делая рубящий выпад. — Мое имя честно и чисто.
Аверкий перекатился в траве и с силой бросил камень. Его неприятель на миг замер, хватая ртом воздух, — камень угодил в грудь. Палицын вскочил с ножом руке. Атаковать было поздно, незнакомец оправился от удара и теперь приближался. Воинский голова, согнув ноги и набычась, ждал.
— Попляши-ка, — хрипло произнес враг, замахиваясь.
Но не успел. Дернулся, поплыл взглядом и рухнул под ноги Аверкию.
— Долго примеривался, — бросил Палицын Спирьке, убирая нож.
— Дык чтоб наверняка, Аверкий Иваныч. Я ж к этому снаряду, — холоп уважительно взвесил на ладонях длинную стрелецкую пищаль, — не привыкши. У Ваньки Ногавицы по-тихому взял поглядеть. Палить-то из нее не могу, а эдак, прикладом, сработало. — Он потрогал сапогом лежащего.
— Дай ремень.
— Лес бы прочесать, Аверкий Иваныч. Вдруг не один он?
— Один, — усмехнулся Палицын. — А Ванька-то тебя прибьет за пищаль.
— А пускай прибьет, коли совести нету. Ежели б не оказалась она у меня в руках — чем бы я этого шиша разбойного успокоил?
Аверкий связал ремнем пленнику руки и подобрал саблю. Холопу досталась ноша — от берега через лес тащить на себе двести саженей к монастырю бесчувственное тело.
Чтобы пристроить неудачливого убийцу, пришлось поднять на ноги монахов. Отперли амбар с дверью и замком покрепче, там среди кадок меда и солений Палицын, не дожидаясь утра, повел дознание.
— Ну говори, кто таков и для чего имел на меня душегубный умысел.
Он устало опустился на верх бочонка. Пленник, сидя на полу в одурении, потянул связанные руки к разбитой голове, с тихим стоном ощупал окровавленные волосья. Затем мутно уставился на Палицына. С новым горьким и протяжным стоном осознал бедственность своего положения.
— Чего уж... Так добей, кромешник. Зачем тебе мое имя.
— Дурной ты или прикидываешься? Или не знаешь, на кого руку поднял? Я царев слуга, и ты на царское изволение строить тут крепость свою собачью ногу задрал. Потому я с тебя живого кожу спущу, а дознаю, кто ты есть и по чьему наущению хотел сотворить изменное злодеяние.
Разбойник свесил на грудь голову и хоть не сразу, но заговорил, роняя в бороду тяжелые, как свинцовые пули, слова.
— Прозвание мое Истратов. Городовой боярский сын Михайло Истратов. Из новгородских служилых по отечеству. Жил да служил, детей подымал, туги не знал, покуда царю в голову блажь не вступила людей своих как скотину резать...
— На царя пасть не рви, лиходей, — резко оборвал его Палицын.
— Как же иначе-то сказывать. Все одно живым от тебя теперь не уйду, так хоть душе волю дам. — Пленник сгорстал в кулаки рубаху на груди под расстегнутым кафтаном, будто та душила его. — Жена у меня была, Аксинья... Хоромы... Двор — полна чаша... Сынок Гавря... тринадцать ему стукнуло... Дочери... старшую замуж выдал за дворянина, за Проньку Микешина...
Истратов прикрыл лицо руками, склонился еще ниже. Плечи дернулись в сухом судорожном плаче.
— Когда слух прошел, будто на Новгород идет с опричным войском сам царь — гадали, по каким грехам это на нас... Судили-рядили — погневает государь, казнит кого, а кого и милует. Кто ж знал, что не царь християнский на нас ярость точит, а сам сатана в царевом обличье.
Аверкий хотел было пресечь столь лютую брехню... но промолчал.
— Видал я вас, опричных. Как вы бешеной песьей стаей людей рвали на улицах, во дворах... На Волхове видал, как лед от теплой крови таял. А брошенных живьем в прорубь бердышами добивали, руки им, за лед цеплявшиеся, рубили, по глазам секли... Баб за космы волокли, девок нагих по снегу, как кобылок, плетками гоняли... Метался я средь дворов, у реки, не знал, как до дома своего живым добраться... На холопа микешинского налетел. Тот, обмирая, поведал, как Проньку на бердыши вздели. Матрена, жена его, дочерь моя, в тягости ходила... Не стало ни Матрены, ни ребятеночка. Осквернили ее, да тут же и задавили... На свой двор так и не вошел. От ворот увидал Гаврю, на красном снегу лежал. Волосы шелковые разметались, руки раскинуты... Аксинья рядышком легла, у крыльца-то. В хоромах буйство, опричным веселье — чужим добром поживаться. Едва ноги унес — углядели меня, бесы, погнались. Сховался... К ночи добрался до Заболони. Младшую дочерь живой обрел, у тетки гостила. Взял ее в охапку, коней — и в бега...
Аверкий поднялся с бочки, прошелся. Хотя все рассказанное он и сам видел, но от услышанной повести повеяло внезапной жутью — будто только сейчас стало внятно, что сотворили там, в Новгороде, и проняло до самого донышка.
