Спирька с испугу выронил нож. Аверкий порывисто шагнул вперед, схватясь за саблю. Из-за раздвоенной сосны выступил, хромая, сморщенный старичок в ветхом монашьем подряснике и с палкой-посохом в руке.
— Ты откуда такой, отец? — Спирька стыдливо толкал ногой в траве нож — с глаз долой.
— При церкве обитаю, при Борисе и Глебе. В монастыре Гаврилом рекут, но ты, — чернец кивнул воинскому голове, — зови Скрябой. Одного мы с тобой духа.
— Врешь! — разозлился Палицын. — Церковь пуста стоит, никого при ней нет, я сам проверил!
— От, знать, хорошо в землю зарылся, — довольный, сказал монах, — коли ты мою нору не приметил... А я гляжу, ты, служба, делом занят. Только помогать-то тебе не стану.
— Да кто б твоей помощи просил, старик! Сидел бы в своей норе, зачем вылез?! — Аверкия душила бессильная злоба пополам с обидой. — Зачем нос свой суешь, куда не просят?
— А ты сабелькой-то меня располосуй, — бесстрашно и будто даже снисходительно предложил чернец, — авось, полегчает.
Палицын обмер, представив, что и впрямь придется это сделать. Ладонь безвольно сползла с рукояти сабли.
— Ты сам-то посуди, служба, — продолжил монах, видя, что Аверкию нечего ответить. — Как я Трифону в глаза смотреть буду, когда родню его, пускай дальную, не уберегу? Два раза его предавал. В третий не могу... А ты что ж за небывальщину задумал? Деду твоему, Афанасию Палицыну, такое в голову б не пришло. А был он человек немилостивый.
— Почему знаешь, что Афанасий Палицын мой дед? — пересохшим горлом выдавил Аверкий.
— Похож ты на него. Он молодым точь-в-точь такой был.
Чернец нашел в траве кочку и, сильно налегая телом на посох, уселся. Одну ногу вытянул — из-под подрясника показался деревянный копыль.
— Давай-ка сядем, покумекаем, как твою беду вылечить... А ты что стоишь, разиня? — прикрикнул он на Спирьку. — Заяц-то у тебя горелый ускачет!
Холоп, плеснув руками, побежал к костру. Аверкий садиться не стал — так и стоял против старика.
— Царь тебя на доброе дело послал, — заговорил монах, — защиту людям держать и строить. А ты хочешь добро на зло переменить.
— Не я переменил, — с горькой досадой возразил Палицын. — Свору, с цепи спущенную, кто по моему следу пустил?
— Вот я всю жизнь от государева суда бегаю. А лучше б мне было, думаю, перед земным судом встать, тогда б не страшился теперь Божьего суда. Ты ж, коли не знаешь за собой большого греха и казнь безвинно потерпишь — не хули за то ни царя, ни псаря. Чего Бог не изволит, того человек не совершит. Им свое воздастся, тебе — свое... Да еще, авось, оправдаешься перед царским судом, если сейчас горячку не напорешь.
— А не нужны мне больше оправдания от царя-злодея и его псов, — в простоте заявил государев опричник. — Не хочу более русскую кровь лить.
— Там-то, куда бежишь, крови не меньше льют, — вздохнул старый отшельник. — Расспроси-ка голанских и аглицких немцев. А ты себе чистую совесть хочешь купить жизнью твоих людей, которых оставил у падуна. Еще и той кровью, которую свеи возьмут с монастыря, с работного люда. Ты за всю царскую службу столько не загубишь, как здесь.
— Зачем лжешь, отец? — поугрюмел Палицын. — Я лишь предупрежу свеев о засаде. Они повернут обратно, и я уйду с ними. Не будет крови.
— Не я лгу, а ты себе. Свей тебя понудят вести их в спину твоим засадным. А ты как хотел? Измена без крови не совершается.
— Что ж мне делать? — потерянно спросил Аверкий. — Вернуться нельзя, путь сам себе отрезал. — Он кивнул на бесчувственного стрельца.
— Что делать-то? Вот уж неслыханная задача. — Монах неуклюже поднялся. — Скоро свеи придут. Встань против них! У нас с ними долгий спор, издавна идет. Разгорись на люторов гневом — зачем они ходят к нам, топчут православную землю и дань с нее берут? Дай отпор ворогам, чтоб даже не грезили русской добычей.
Старик и сам разгорелся от собственных слов: взгляд запылал, палку в руке перехватил как саблю. Палицын подумал, что в давние годы чернец был лихим воином.
Монах захромал к распростертому на земле Яшке Замятне. Осторожно потыкал ему в грудь посохом. Стрелец, застонав, открыл глаза. К нему тотчас кинулся Спирька, подхватил под мышки, привалил спиной к дереву. Яшка ощупал вспухший висок.
— Ты уж, парень, прости меня, старого жихаря, Христа ради, — наклонился над ним монах. — За разбойников вас принял. В тебя каменюкой запустил.
Яшка слушал его в осоловелом недоумении. Первый раз в жизни ему повстречался чернец, метко бросающийся камнями в государевых служильцев. А старичок-то с виду неказистый, сухонький.
* * *
Робкий стук в дверь оторвал Трифона от чтения. Кто бы мог быть? Иноки не стучат, а сообщают о себе молитвой. Работным в келью настоятеля приходить не благословляется. Разве богомолец какой с насущной нуждой? Стук опять раздался, настойчивей.
— Назовись, перекрестись и входи! — крикнул Трифон.
Его внушение осталось без ответа, а стук перешел в поскребыванье. Пришлось открыть самому и остолбенеть на пороге.
Она что-то сказала, но Трифон не расслышал — в ушах зашумела кровь. Руки, никогда не трясшиеся, задрожали, и в ногах разлилась слабость.
— Елена!..
